Браслет императрицы
Шрифт:
– С. – значит Стрижаков! – обрадовалась Надежда. – Отец Сергея Сергеевича!
После короткого перерыва записи продолжались.
«Что ж, получилось вовсе недурно. С. говорит, что это – лучшее, что я создала. Возможно, возможно. Впрочем, он прав – половину работы я не смогу нигде выставить, по крайней мере в ближайшие годы. Его коллеги, все эти твердолобые партийные крестоносцы, излишне строго относятся к красоте женского тела. Они считают это проявлением буржуазного перерождения. Я невольно вспоминаю великого испанца с его прекрасной подругой Марией
– Интересно, о ком это она пишет? – вслух проговорила Надежда. – Что за великий испанец? И кто такая его подруга Мария дель Пилар и как-то там дальше?
В голове у нее что-то вертелось, какая-то мысль, но никак не удавалось ее вытащить на поверхность.
Она снова вернулась к записям.
«Мастер, которого рекомендовал С., оказался просто волшебником. Превращение картины происходит в долю секунды, это настоящее чудо. Мы с С. делаем это по десять раз на дню и веселимся, как дети. Эта рама даже лучше, чем та, что принадлежала Годою: ее можно разделить, и в каждой половине устроен замечательный тайник. Да, этот мастер – настоящий волшебник…»
– Вот это уже очень интересно! – Надежда перечитала последнюю страницу и бросилась к компьютеру.
Она включила поисковую программу и начала вводить запрос: «Мария дель Пилар Тереса…»
Программа подхватила набор и сама продолжила:
«Мария дель Пилар Тереса Каэтана де Сильва и Альварес де Толедо – герцогиня Альба, испанская аристократка, владелица многочисленных титулов и поместий, женщина удивительной красоты и образованности. Наиболее известна как покровительница и муза великого испанского художника Франсиско Гойя. Долго обсуждался слух, что именно она послужила моделью для двух знаменитых картин Гойи – “Маха одетая” и “Маха обнаженная”…»
Надежда пропустила часть статьи и продолжила читать, увидев знакомое имя:
«Обе картины Гойи после смерти художника приобрел премьер-министр Испании Мануэль Годой. Он заказал для этих картин специальную раму на шарнирах. Обычно на виду была «Маха одетая», однако для особенно близких друзей министр приводил в действие секретный механизм, картина поворачивалась на шарнирах, и вместо вполне приличной картины появлялась “Маха обнаженная”».
– Ясно! – оживилась Надежда. – Значит, Нинкина бабушка тоже сделала две картины, два автопортрета – в одетом виде и в голом – и заказала двойную раму с хитрым шарнирным механизмом… Прав был Сергей Сергеевич – картины было две, но куда же делась вторая…
Она снова обратилась к тетрадке, пролистнула несколько страниц.
«…и вот мы расстались, расстались окончательно. При последней нашей встрече я сказала, что ни о чем не жалею, что его любовь дала мне многое, прежде всего она подвигла меня на творчество, что я даже не подозревала в себе такого потенциала. Двойной автопортрет – лучшее, что я создала, и хотя я еще молода и буду долго и много работать, такое мне больше никогда не сотворить…»
– Нинкина бабушка умерла явно не от скромности, – пробормотала Надежда, – впрочем, если
«…Я оставила ему на память только один портрет, второй я спрятала, надежно спрятала. Так может поступить только художник. Я не хочу видеть его, он будет напоминать мне о тех счастливых днях, когда я была молода, красива и любима. При нем, этом портрете, мне будет очень больно стареть, больно замечать ежедневные необратимые изменения… Пускай же текстильщики порадуются жизни!»
– И куда она его дела? – У Надежды уже вошло в привычку задавать вопросы вслух. – Надо думать, в мастерской его нет. И вполне возможно, что браслет спрятан в картине. И тогда Георгий его никогда не найдет. Так ему и надо… При чем тут текстильщики…
На следующий день Надежда твердо решила взять себя в руки. В конце концов, чем она занимается? Ищет какой-то мифический браслет. Да был ли он вообще? И самое главное – Надежде он абсолютно не нужен. Но он нужен Георгию, с этой целью он рыщет по мастерской Нинкиной бабушки. Ограбить хочет бедную доверчивую Нинку. Этого Надежда с Люсей ему не позволят. Но что будет, если Георгий так и не найдет браслета? На Нину уже смотреть страшно, как бы он ее не уморил совсем…
Но Надежда понятия не имеет, что тут можно сделать. Все ее поиски пока что зашли в тупик. Так что нужно заняться домашними делами, чтобы отвлечься.
Она собралась и отправилась по магазинам. И для начала зашла в овощной на углу.
В этом овощном магазинчике работала симпатичная женщина по имени Анзурат, не так давно вместе с братьями приехавшая на заработки из бывшей союзной среднеазиатской республики. С Надеждой Николаевной эту женщину связывали особые доверительные отношения: когда Анзурат только начала работать в этом магазинчике, у нее были большие проблемы с русским языком, и она несколько раз просила Надежду написать для нее ценники. Надежда ей никогда не отказывала и таким образом превратилась в любимую клиентку Анзурат.
– Помидоры вот эти берите, – посоветовала Анзурат Надежде. – Спелый, хороший, только что привезли!
Надежда задумчиво разглядывала помидоры, как вдруг боковым зрением заметила за спиной приближающуюся мужскую фигуру. Она скосила глаза в стеклянную крышку витрины и узнала того человека, который похищал ее по приказу Мясникова. Один из тех типов в черных костюмах. Он был уже совсем рядом…
– Опять! – закричала Надежда не своим голосом, схватила с прилавка первое, что попалось под руку (это оказался крупный спелый ананас с густым плюмажем колючих листьев), развернулась и огрела мужчину ананасом по голове. В следующую секунду она швырнула ему в лицо перезрелый гранат и крикнула испуганной продавщице: – Анзурат, братьев зови!
Анзурат еще и пикнуть не успела, а один из ее братьев уже показался из подсобки с мрачным лицом.
– Кто это тут*censored*ганство нарушает? – осведомился плечистый гастарбайтер.
– Никто тут ничего не нарушает! – отозвался парень в черном костюме, отряхиваясь от ананасных листьев. – Мужик, остынь, если не хочешь неприятностей! А вы, Надежда Николаевна, зачем шум поднимаете? Зачем ананасами кидаетесь? Виктор Иванович с вами просто поговорить хочет, послал меня вас пригласить…
– Знаю я, как он приглашает! – недовольно фыркнула Надежда. – Помню, как ты мне прошлый раз рот скотчем заклеил – до сих пор на губах ссадины!