Бракованные
Шрифт:
– Я не тебя боюсь, – бормочет. – И вообще… не смотри на меня, мне неловко.
Тихо смеется, и я выезжаю с парковки. Позади остается «Ирландия», ментор Катя, сующая свой нос туда, где ей нет места, все проблемы и рабочая суета. Рядом с Ариной не хочется ни о чем думать. Хочется просто быть с ней и наслаждаться близостью. По дороге мы заезжаем в магазин, набираем столько еды, словно сбежали с голодного края. Арина наконец-то расслабляется и даже шутит, что я специально покупаю столько, чтобы сделать ее толстой и совсем некрасивой. Но стоит приехать к гаражу, снова закрывается и будто бы каменеет. Не девушка,
– Побуду сегодня романтиком, – усмехаюсь и, подняв Арину на руки, вытаскиваю из машины.
Так, не спуская на землю, я подношу ее к воротам.
– Трясешься вся, боишься, – говорю, целуя ее в висок. – Ничего не будет, если не захочешь.
– Я хочу, и это самое страшное, – ее голос тихий, а глаза горят ярче фонаря.
Мне приходится спустить ее на землю, и боязно становится, что сейчас даст стрекача. Ищи ее потом по всему гаражному кооперативу – мало ли, что испуганной своим желанием девушке стукнет в голову. Но Арина улыбается, когда я открываю замок, и входит внутрь без промедления. Я следом вношу пакеты, набрасываю петлю крючка и запираю нас изнутри.
Мы готовим: раскладываем еду по пластиковым одноразовым тарелкам, я грею чайник и завариваю облепиховый чай. Постоянно сталкиваемся, потому что места в гараже не так уж и много. Арина смеется, рассказывая милую историю из детства, в которой фигурирует бездомная собака и то, с каким упорством Арина выводила ей блох и кормила косточками.
– Ты не представляешь, какой классной она оказалась! Очень умная, в десять раз умнее людей.
– Верю.
Мы едим бутерброды, и Арина сидит слишком близко, задевая коленями мое бедро. Она уютно устроилась, подогнув под себя ноги, плед накинут на плечи, а глаза светятся. Жует, смеется, пьет апельсиновый сок. Вдруг разговаривать становится трудно: наши взгляды встречаются, и на миг воцаряется тишина. Арина сглатывает, вытирает губы тыльной стороной ладони и отводит взгляд.
– Иди сюда, – я помогаю ей усесться мне на колени, и пустая тарелка мягко приземляется на пол. – Я люблю тебя, знаешь?
– Ты не обязан признаваться в ответ, – растерянно бормочет. – Я же не для этого сказала, я просто подумала, что не хочу в себе…
– Тс-с-с, – прикладываю палец к ее губам. – Я тоже не хочу в себе держать.
– Давно любишь? – хитро прищуривается и зарывается пальцами в мои волосы.
– С того момента, как ты Соловьеву отпор дала, – смеюсь, а Арина фыркает.
– Заслужил, козел. Надо было еще стукнуть шейкером по его пьяной башке.
Арина кладет голову мне на плечо, тихонько вздыхает. Глажу ее по волосам, по спине узкой, а под свитером можно каждый позвонок пересчитать. Я чувствую, Арина еще не готова к последнему шагу – полностью раздеваться для меня, а я не хочу настаивать и ломать ее. Лечить душевные травмы и избавляться от комплексов трудно, на это нужно много времени.
– Я горжусь тобой, веришь?
Арина поднимает взгляд, смотрит на меня удивленно и по-детски радостно.
– Ты самая сильная и смелая. Хочешь, теперь я для тебя сыграю?
В углу стоит гитара – мое детское увлечение. Когда-то я мечтал оказаться
– Ой, очень хочу! – Арина выравнивается, перетекает обратно на диван, кутается в плед и хлопает радостно в ладоши.
Ну, чистый ребенок. Счастливый и ничем не опечаленный. Забывший хоть на миг, что бывает больно и плохо. Я беру гитару в руки, смахиваю пыль с корпуса. Сколько я уже не играл? Года два, наверное. Не было желания, вдохновения, но я все равно привез с собой инструмент и на видное место поставил. Ждал подспудно, что когда-то снова испытаю этот заветный зуд в кончиках пальцев.
– Если буду фальшивить, не смейся, – возвращаю Арине ее слова и касаюсь струн. Звук льется будто сам по себе, и теперь уже Арина смотрит на меня с восхищением.
Я просто приигрываюсь, разминаюсь, ищу тот самый звук, от которого кровь закипит и проснется спящая энергия. И он звучит, будоражит и мелодия льется, страстная и живая. Я играю свое. Когда-то я сочинил несколько песен, да так и похоронил их в себе. Теперь мне хочется, чтобы их услышала та, для которой сейчас бьется мое сердце. Я смотрю на Арину, а она плачет. Горло сводит спазмом, пока Арина вытирает слезы, размазывая их по щекам. Первая девчонка, чьи рыдания не вызывают во мне конфликта и желания сбежать далеко и надолго.
– Чего ты, глупая? – спрашиваю, закончив.
– Это… Мир, это так красиво, – выдыхает восхищенно. – Божечки, ты невероятный. А я глупая, снова рыдаю.
– Ты настоящая, – откладываю в сторону гитару и, протянув руку, вытираю горячие слезы. – Никогда при мне не стесняйся того, что рвется из тебя наружу.
Арина трется о мои пальцы щекой, жмурится, о чем-то думает. Кажется, дернешься сильнее, приблизишься, и она в обморок хлопнется или сбежит. Она борется с собой, воюет, а я жду.
– Мир, закрой, пожалуйста, глаза, – произносит едва слышно. – Ну, пожалуйста…
– Если собралась сбежать, не получится, – смеюсь, но все-таки кладу ладони на глаза, жду.
Раздается шелест, невнятное бормотание, шорох одежды. Я сглатываю и борюсь с диким желанием нарушить правила игры и посмотреть, что происходит.
– Вот… я готова. Только если тебе противно, то не надо. Не надо через силу, – в голосе Арины печаль, смешанная с диким страхом, и я кожей его чувствую.
Я убираю руки, медленно открываю глаза, и кровь приливает к голове. Арина стоит передо мной в одном белье, зябко ежится и трет предплечья.
– Такая вот я… – пытается улыбнуться, а я, резко поднявшись на ноги, кутаю ее, дрожащую, в своих объятиях.
– Красивая ты, слышишь? – говорю, но ответ тонет в поцелуе.
24 глава
Арина
Я, наверное, сошла с ума. Точно вам говорю, головой тронулась. И ладно бы выпила для храбрости, так нет же! Сама лично снимаю с себя вещи, остаюсь в одном белье и хочу чего-то… сама не знаю, чего. Джинсы, водолазка, майка падают на стул, я прошу Мирослава открыть глаза, несу какую-то чушь, а у самой язык заплетается, и сердце стучит так гулко, больно, готовое ребра проломить.