Бракованные
Шрифт:
Сердце снова больно колет, лихорадочно стучит о ребра. Мне впервые жаль Катю, такую сильную и смелую. Но сейчас я вижу перед собой не свою взрослую сестру, а ту молоденькую девочку, какой она была, когда убегала за Стасом.
– Ты никогда не рассказывала, – я ошарашена, а Катя пожимает плечами.
– Потому что стыдно было, – как-то очень холодно и отстраненно говорит Катя. Такая вот защитная реакция.
– Тебе было с ним очень плохо?
Катя фокусирует на мне мутный взгляд. Она нырнула в себя, в свои воспоминания, и боль, что копилась в ней годами, впервые вышла на поверхность и сейчас застилает глаза, прячет от меня Катину красивую душу.
– Дай бог, ты никогда не узнаешь,
Катя растирает пальцами виски, глаза закрывает и кажется в этот момент очень маленькой и хрупкой.
– У меня мороз по коже, Катя, – говорю, ежась от холодка, ползущего по спине.
– Ты уже взрослая девочка. Я могу сказать тебе… когда он начал меня бить, я думала, что сама в чем-то виновата. Ну, знаешь, рассердила Стаса чем-то, сама под кулак нарвалась. Но с каждым днем становилось все хуже: то борщ не досолила, то мясо не дожарила. А еще в углах обязательно находилась пыль, сколько не мой пол на карачках. Он всегда все видел, любое пятнышко или крошку! А еще бывало, я не так вежливо говорила с его друзьями, а кому-то вовсе слишком много улыбалась. Поводов меня избить становилось с каждым днем все больше. За любую провинность, каждый, как ему казалось, косой взгляд. Спустя время я поняла, что он придирался. Находил повод докопаться. Я могла все делать идеально, но Стас все равно меня бил.
На последней фразе голос сестры хрипнет и срывается, и тяжелое дыхание рвется из груди. Катя запрокидывает голову, закрывает лицо руками и каменеет. Меня трясет от ее рассказа. Ведь она такая молоденькая была, совсем девочка, не видевшая жизни! Ей лет было меньше, чем мне сейчас. Что ж он за зверь такой?
– Ты говоришь, что Мир не такой, – сквозь ладонь пробивается глухой голос. – А что, если ты ошибаешься? Вдруг у нас карма общая?
– Я не знаю, Кать… ничего не знаю.
– А я знаю, – наконец отнимает руки от лица, но глаза, вопреки опасениям, сухие. – Они все сначала просто душки. Но стоит им понять, что девушка в их власти, все. Начинается полный пипец.
– Мир не такой, – повторяю, убеждая не себя, а Катю.
– Дай бог, детка. Но если он только рыпнется в твою сторону, лишь замахнется, – Катя зло сужает глаза. – Пусть только сунется к тебе, я оторву ему яйца. Слышишь? В тюрьму сяду, но никому не позволю тебя бить.
Катя стряхивает с себя оцепенение, улыбается даже, только грустно очень и продолжает:
– Мне показалось, он влюблен в тебя, – гладит меня по руке. – Будь осторожна. Старайся смотреть на него не только сквозь романтическую призму. Если что-то не понравится, почувствуешь дискомфорт, беги. Договорились? Все начинается с мелочей, не прогляди. А уж я тебе всегда защитой буду.
Мы молчим, кофе стынет. В кухне звенит тишина, а сквозь тонкие шторы пробивается осеннее солнце.
– Я люблю его, Катя. Очень.
– Предохраняетесь хоть? – несмешно шутит, но взгляд колкий.
– У нас… у нас ничего еще не было. Ой, не смущай меня!
Отвожу взгляд, пунцовым румянцем покрываюсь, а Катя чуть слышно смеется.
– Тебе двадцать. По современным меркам ты переспела, – Катя гладит мою руку, переплетает наши пальцы. – Арина, я люблю тебя. Прости, я бываю жесткой, но ты… ты мне как ребенок. Я ведь помню, как мы с папой ходили в роддом, на тебя смотреть. Мама так смешно показывала тебя в окошко, красную и сердитую. Я боюсь за тебя, очень.
– Катя… а ты не думала, что в твоей жизни еще могут быть мужчины? И дети?
Кажется, я сказала что-то дурное. Надавила на больное, потому что в глазах сестры появляются слезы.
– Дети? А у меня не может быть детей. Никогда.
Катя всхлипывает и, закрыв лицо руками, мелко
***
Я принимаю бодрящий душ после двух чашек кофе, чтобы на лекциях не выключиться, и даже сквозь шум воды слышу возню Кати на кухне. Она готовит завтрак, которым у меня нет времени неспешно наслаждаться. Но ее забота снова трогает меня. А еще новые факты биографии сестры, которые я только что узнала, заставляют смотреть на нее иначе, больше понимать и прощать.
Прохладная вода обжигает кожу, кажется горячей, почти кипятком, но это внутренний огонь и усталость создают иллюзию. А еще растерянность. Я впервые не хочу идти на учебу. Там Соловьев, если в себя пришел, и Оля. И почему в моей жизни все так сложно? Оля… она ведь моя лучшая подруга. Но в один момент доверие между нами сломалось, и я теперь не знаю, как с ней дальше общаться. Делать вид, что ничего не произошло? Что она не играла в молчанку, подставляя меня ради своих интересов? Что не распустила слухи обо мне? О чем она еще успела растрепать? Даже думать противно.
Быстро стерев пушистым полотенцем капли воды, наношу на шрамы регенерирующий крем. Это мой ежедневный ритуал, который работает фигово, но для собственного спокойствия повторяю его каждое утро. Чуть дольше у зеркала задерживаюсь. Фантазия начинает дорисовывать картинки на коже, и в моем воображении они видятся прекраснее всего на свете. Я несколько дней ныряла с головой в Гугл, жертвуя учебой. Читала статьи, смотрела ролики, выбирала рисунки. И чем дальше, тем больше уверенности во мне. Я хочу это сделать. Я это сделаю, чего бы мне это ни стоило. Потому что мои шрамы – это не только что-то стыдное. То, что нужно прятать. Это еще яркое и красноречивое напоминание: жизнь может измениться в любой момент. Хочешь ты этого или нет. Останется только адаптироваться к новой реальности.
– Арина, завтрак стынет! – деликатно стучит в дверь Катя, а я стряхиваю с себя оцепенение.
Обмотавшись полотенцем, промокаю волосы, наскоро сушу их феном и выскакиваю наружу.
– Я уж не успею поесть, прости, – поддавшись порыву, я целую Катю в щеку, а она недовольно ворчит, что с таким режимом дня я скоро доведу себя до нервного истощения.
Но я не слушаю. Бегу на кухню, хватаю с тарелки бутерброд с домашней ветчиной, щедро отхлебываю душистый чай, жмурюсь от удовольствия и на реактивной скорости несусь одеваться. Удобные джинсы, свободный полосатый свитер, капля любимых духов за ухо, часы и браслеты – я готова к выходу. И только у двери понимаю: я не накрасилась. Забыла! Впервые с того момента, как вышла из больницы и поняла, что мне необходима маска, чтобы прятаться за ней от жестокого мира. Готова ли я к тому, чтобы выйти прямо сегодня такой… голой? Определенно нет, но такой прогресс мне нравится, хоть и пугает до дрожи.
***
Створки лифта разъезжаются, и все, что вижу перед собой – улыбка Мирослава. Будто это не мой парень ждет меня на первом этаже, а огромный чеширский кот в воздухе парит.
– Ой, – вздрагиваю от неожиданности, а Мир смеется.
– Испугалась?
– Скорее не ожидала.
Мирослав снова смеется и трясет в воздухе большим бумажным пакетом.
– Пончики, – поясняет, а я улыбаюсь глупо и выхожу наконец из лифта. – Голодная?
– Как ты угадал?
Мирослав обнимает меня за плечи, целует в макушку, а сладкий аромат свежей выпечки пробивается даже сквозь слои бумаги.