Бракованные

Манило Лина

– Привет, Инна, – Арина улыбается девушке, останавливается рядом и, будто решившись на что-то, наклоняется и… целует меня в губы.

От неожиданности глаза округляю, но не теряюсь: тяну Арину на себя и усаживаю себе на колени. Кладу руки ей на живот, пальцами поддеваю низ темной водолазки – играю, глядя обалдевшей незнакомке прямо в глаза. Да, детка, этот парень занят. Арина дышит тяжелее обычного – то ли от моих манипуляций, то ли потому, что волнуется. Не знаю, что на нее нашло, но было чертовски круто видеть ее такой – раскрепощенной.

–

Ты ревнуешь, – шепчу ей на ухо, пока Инна пытается просверлить в нас дыру.

– Пф, – Арина раздраженно поводит плечами, а я усмехаюсь. Ревнует, надо же. А кое-кто тут горячая штучка.

– Инна, ты не видишь, что мы несколько заняты? – спрашиваю и получаю в ответ растерянный взгляд.

– Хм, неужели слухи не врут? – спрашивает у воздуха под своим носом, а Арина вздрагивает.

– Инна, отвали, – вспыхивает зажженной спичкой, а в голосе трещинки.

Слухи, значит. Нет, этот день точно никогда не закончится.

– Злая ты, Царева. Не ожидала от тебя… такого, – Инна щурит глаза и, перекинув волосы через плечо, цокает каблуками в другой конец зала, где ее ждут подружки.

– Не слушай ее, ты классная.

Арина оборачивается, прикладывает ладони к щекам и тоскливо просит:

– Пойдем отсюда, хорошо? Кажется, я весь запас прочности сегодня истратила.

В машине она долго сидит, кутаясь в пальто, смотрит в одну точку за лобовым стеклом, а глаза огромные. Не моргает даже. Барабаню пальцами по рулю, жду, когда она снова начнет говорить. За окнами занимается рассвет, небо стремительно сереет.

– Отвези меня домой, пожалуйста, – просит, я без лишних разговоров завожу мотор.

Дороги еще пустые, и я нахожу самые извилистые, чтобы подольше удержать Арину рядом. Иногда она вздрагивает и до красноты трет пальцами кончик носа. У подъезда долго сидим в тишине, будто бы вовсе не дыша. Арина поворачивается ко мне, смотрит в глаза долго, ищет в них что-то и наконец говорит:

– Сегодня я вдруг поняла, что ты единственный человек, рядом с которым мне хочется быть.

– У меня сегодня тоже было много дурацких мыслей, – смеюсь, и Арина наконец улыбается.

Протягивает руку, гладит меня по щеке, а потом подается вперед и упирается лбом в мою шею.

– Оля все-таки растрезвонила, – говорит тихо и отстраняется. – Подруга еще называется. Или не подруга уже? Надо об этом подумать.

Зевает, рот ладошкой прикрывает, моргает сонно и вдруг вскидывается, и охает:

– Черт, я же хотела к Брэйну! Утро уже… может, позвоним ему? Где-то его визитка лежала, в кошельке, наверное.

Она суетится, копаясь в сумке, снова наполняясь той темной решимостью, от которой у меня в голове лопаются радужные шары.

– Ты же помнишь, что я властный? – грозно сдвигаю брови к переносице. – Постановляю, что сейчас ты пойдешь и отдохнешь. Никуда от тебя Брэйн не денется, обещаю.

– Ла-а-адно, – протягивает и хрустит шейными позвонками, разминаясь. – Я правда что-то

устала. Сестра, Соловьев этот, Оля, Инна… ну их, не хочу об этом думать.

Мы прощаемся долго. Целуемся, как в последний раз, и мне приходится прогнать Арину, иначе домой она точно сегодня не попадет. А у меня осталось одно незаконченное дело, с которым нужно покончить как можно скорее. Жду, когда Арина зайдет в подъезд и газую. Мой путь лежит на окраину города, где на заброшенных треках, оживающих ночью, правит скорость, ставки и адреналин. В скором времени меня ждет последняя гонка, и я с этим покончу. Навсегда.

***

– В смысле последняя гонка? – администратор Михалыч, толстый и потный мужик неопределенного возраста, смотрит на меня исподлобья.

Его крохотные глазки наливаются кровью, а шея багровеет. В этом месте не принято срезаться по собственной воле. Но я все-таки попробую. Когда только сюда переехал, я не хотел брать деньги у отца. У нас с ним… хорошие отношения, он замечательный человек, но, наверное, я слишком гордый. Мне хотелось заработать самому. А уж на нужды матери и ее бесконечные долги брать у отца – совсем лишнее.

Легкие деньги можно было заработать на треках, находящихся за чертой города, за небольшим перелеском. Не помню, когда впервые услышал об этом месте, скрытом от посторонних глаз, по документам давно закрытом. Но слава о нем гремела по всей округе. Наблюдать за тем, как народ сшибает друг друга на опасных поворотах, калечит тачки, вываливая противника за ограждение на потеху публики, любили многие. Мне было плевать – я просто никогда ничего не боялся. Наверное, родился таким: лишенным чувства самосохранения. Михалыч смотрит на меня исподлобья, краснота спадает с лица, и он снова может нормально общаться. Он яростный мужик, но отходчивый.

– Мирослав, зачем тебе уходить? – удивляется Михалыч. – Ты лучший гонщик сезона. Да такого отбитого чувака еще найди!

– Найдете, – стою на своем, потому что четко все решил для себя.

Я больше не хочу рисковать собой. Пусть Игорь теперь о матери заботится, если она так любит его. Мне плевать – лезть в адовый огонь ради чужих проблем мне больше смысла нет.

– Мир, на тебя такие люди ставят, – бросает в меня аргументами, которые еще несколько дней назад обязательно подействовали. – Еще чуть-чуть и лучшим дрифтером станешь! Бабки рекой польются. Ну, подумай, не руби с плеча.

– Михалыч, последняя гонка, – настаиваю, надевая на лицо самую безразличную из своих масок. – Можешь созвать всех, объявить громко. Собери самый жирный куш на моем горбу. Я согласен всего на пятнадцать процентов, остальное твое.

Глаза Михалыча загораются, в них мелькают банковские купюры. Он не глуп, и восемьдесят пять процентов ему ой как нравятся. На то и расчет.

– А ты, мальчик, умеешь торговаться.

– У меня были хорошие учителя.

– Все-таки уходишь? – вздыхает с жалостью, а я киваю.