Бракованные
Шрифт:
– Пора.
В кабинете Михалыча душно, хотя кондер шпарит на всю катушку. На мгновение кажется, что снова наступило лето, пускай за окнами льет дождь. Михалыч думает. Щелкает клавишами ноута последней модели, хмурится, глядя в экран, изображает бурную и тяжелую деятельность. Он просто тянет время, но для лохов – он самый занятой человек во вселенной. Кручусь на стуле, рассматриваю кабинет. Несколько месяцев я приходил сюда пару раз в неделю. Договаривался о гонках, получал свой выигрыш – приличный, как для студента. Черт возьми, у меня не было ни единого прокола, ни единого проигрыша. Меня прозвали
– Говори, когда заезд, – тороплю Михалыча, потому что до чертиков не хочу тут находиться.
Мне не терпится скорее перелистнуть эту страницу своей жизни. Надо спрыгивать быстрее, пока с головой не засосало, да так, что не выберешься никогда. Только на тот свет убегать.
– Ок, парень, раз так решил, неволить не стану. Через десять дней будет твой финальный заезд. Подготовься хорошенько, – Михалыч одаривает меня ленивой улыбкой. – Не нарвись перед этим на неприятности. – Он выразительно смотрит на мои руки.
– Постараюсь.
– Вот постарайся. Ставки будут высокие. Будешь умницей, банк сорвешь. Ну, и нам заодно кучу бабок выиграешь.
Алчная улыбка расползается на полных губах, а я покидаю кабинет. Через десять дней я буду свободен от всего дерьма, что накопилось в моей жизни.
21 глава
Арина
Катю я встречаю в коридоре, да так и замираю, глядя на ее поджатые губы и нахмуренные брови. На сестре любимая теплая пижама, на ногах махровые носки с авокадо, но по усталому виду и теням под глазами незаметно, чтобы сестра спала этой ночью. А еще у нее припухли веки, и это мне совсем не нравится. Катя плакала? Почему?
– Привет, – бросаю и деловито вешаю ключи на гвоздик.
Ключница с гравировкой «В этом доме живут счастливые люди» впервые выглядит насмешкой.
– Кофе будешь? – спрашивает Катя после долгой тяжелой паузы, во время которой мне казалось, что сестра не выдержит и все-таки наорет на меня. И пусть бы! Порой скандал лучше вот такого тягостного молчания.
– Буду, – улыбаюсь и касаюсь плеча сестры.
Мне всего лишь хочется, чтобы Катя перестала считать меня маленькой и беспомощной, ни на что не способной. Разве я о многом мечтаю?
– Я сварю, – говорю, используя предлог, чтобы скорее скрыться на кухне.
Катя идет следом, намеренно громко топает пятками по линолеуму. Отворачиваюсь к плите, роюсь в шкафчиках, а за спиной противно скрипит отъезжающий стул. Вокруг царит небывалая для нашей скромной квартирки чистота. Неужели Катя так нервничала и переживала, что убирала ночь напролет? На нее нечасто нападает такое вдохновение. Катя молчит, пока я вожусь с помолом зерен, огнем, туркой. Чувствую на себе ее тяжелый взгляд и впервые не знаю, как начать разговор. О чем говорить? Сейчас мы не ссоримся, но легкость, всегда царящая между нами, куда-то испарилась. От этого мне… больно. Неуютно.
– Корицу добавить? – спрашиваю, обернувшись через плечо, и получаю
– Прости, – вдруг говорит и как-то очень жалобно морщится. Становится словно меньше ростом и тяжело оседает на выдвинутый стул.
Пододвигаю к ней чашку, она обхватывает ее руками, до белизны суставов сжимает в пальцах. Я сажусь рядом с ней, на корточки, кладу руки на худые коленки и смотрю снизу-вверх. В лицо заглядываю, пытаюсь понять, что происходит с моей доброй старшей сестрой.
– Кать, я совсем тебя не узнаю, – признаюсь, а Катя вздыхает. – Что тебя беспокоит?
Мне уже не хочется психовать, ругаться, отстаивать свою свободу, настаивать на своем. Хочется сделать так, чтобы Катя приняла мой выбор, поняла, что Мир не тот, кто будет меня обижать.
– Мирослав не твой бывший, – говорю, а Катя вздрагивает.
Мы никогда не касаемся в разговорах темы ее неудачного брака. Это закрытая книга, куда не принято засовывать нос, но сейчас мне кажется, что об этом стоит поговорить. Хотя бы раз в жизни.
– Стас тоже таким вначале не был, – все еще не глядя на меня, делает большой глоток горячего кофе. – Потом… потом все изменилось.
Катя молчит, с силами собирается. Никогда раньше она не была такой молчаливой. И это моя фонтанирующая энергией сестра, веселая и живая? О ее короткой семейной жизни мы знаем мало. Почти ничего, кроме того, что Стас оказался не тем, кто нужен сестре. Но Катя всегда была самостоятельной – той, которая привыкла сама решать, что делать и с кем жить. Именно это она пытается сейчас всеми силами во мне подавить, словно от каких-то ошибок предостерегает. От сидения в неудобной позе начинают ныть коленки, и я, кряхтя, словно старушка, кое-как поднимаюсь и, морщась от колких мурашек, присаживаюсь на стул.
– Мама меня умоляла не связываться со Стасом, но я же умная, да? – Катя горько усмехается и снова делает глоток кофе. Отставив наконец чашку, она сжимает пальцами переносицу. – Но он был таким… таким необыкновенным. Непохожим ни на кого другого. Исключительным. Он так меня любил. Ну, мне так казалось…
– Я помню, – образ бывшего зятя становится перед глазами, и я вдруг нахожу много общего между ним и Мирославом.
Не во внешности. В повадках скорее. Та же дерзость, уверенность в себе и каждом своем поступке и умение настоять на своем. Я смутно помню его – не так часто Стас присутствовал в нашем доме, но он именно таким и был. Сестра влюбилась в него, стоило только школу закончить. Потеряла голову, но, как любит повторять наша мама, одной любви недостаточно. Должно быть что-то еще.
– Ты никогда не рассказывала, почему вы с ним развелись.
– Потому что нам было нельзя жениться, тогда бы не разводились, – вздыхает Катя и печально улыбается. – Ты сейчас влюблена, и я очень боюсь, что тоже не видишь очевидного.
Отворачиваюсь к окну, не желая развивать эту тему. Я верю Мирославу и не хочу примерять на нас чужие неудачные сценарии. А Катя продолжает:
– Стас… он бил меня, – выдавливает, будто бы задыхаясь, а глаза сухие и воспаленные. – Сильно бил. Я сбежала от него быстро, когда всерьез испугалась за свою жизнь. Но вдруг ты не сбежишь? Не успеешь?