Бойфренд
Шрифт:
Но я колеблюсь. Всё–таки он мой отец. Неужели я действительно способен на это?
Этого промедления оказывается достаточно. Он протягивает руку и выхватывает кочергу прямо из моих рук, прежде чем я успеваю остановить его.
– Итак, Том… – Его тёмные глаза не отрываются от моих. – Что ты говорил?
Не верю. Как я позволил всему так перевернуться? Моя мать, до этого съёжившаяся на полу, вскакивает на ноги и бросается через кухню.
– Не смей трогать его, Билл!
Он с лёгкостью отталкивает её в сторону, словно тряпичную куклу. Её
И теперь остались только мы с отцом, кочерга зажата в его правой руке.
– Слушай меня, пацан. – Его голос низкий и угрожающий. – То, что происходит между мной и твоей матерью – не твоё дело. Понял меня?
Я не отвечаю. Он поднимает кочергу и вонзает остриё мне в живот. Этого недостаточно, чтобы пробить кожу, но она рвёт мою майку, и я вздрагиваю от боли.
– Билл! – рыдает мать с пола. – Пожалуйста, остановись! Прошу!
Он резко поворачивает голову.
– Заткнись, Луанн. Или, клянусь Богом, я проткну этим штырём ему живот.
Он сделает это. Он достаточно пьян и достаточно зол, и у меня нет никаких шансов вырвать кочергу из его рук. Один хороший удар – и остриё пройдёт сквозь кожу и пронзит кишечник. Это будет ужасная смерть.
– Теперь ты оставишь нас в покое, пацан? – рычит отец.
Когда я не отвечаю, он вонзает кочергу сильнее. Острый конец рассекает кожу, и белизна моей порванной майки быстро краснеет от крови. Боль настолько сильна, что у меня подкашиваются ноги. Мать рыдает и умоляет не причинять мне вреда, но не двигается. Она знает, что не может помочь.
Часть меня хочет, чтобы он это сделал. Пусть убьёт меня, а затем проведёт остаток жизни в тюрьме, чтобы мать была в безопасности. Но гораздо большая часть меня не хочет умирать. В жизни есть слишком много всего, что я хочу сделать. Я хочу стать хирургом. Я хочу потерять девственность с Дейзи Дрисколл и однажды жениться на ней. Я не уверен, возможно ли для меня всё это, но знаю, чего не хочу. Я не хочу умирать на кухне этого дерьмового, обветшалого дома от рук собственного отца.
– Ладно, – хриплю я. Поднимаю руки. – Как скажешь.
Он громко фыркает.
– И что ты будешь делать, если услышишь ночью какой–нибудь звук? Будешь заниматься своим делом?
– Да, – говорю я сквозь зубы.
– Что? Я не слишком хорошо расслышал.
– Да.
Удовлетворённый, отец опускает кочергу. Острая боль сменяется тупой ноющей. Нижняя часть майки влажная от крови. Мне нужно обработать рану, прежде чем вернуться в постель. Не хочу запачкать кровью простыни.
– Проваливай отсюда, мальчик, – рявкает на меня отец.
Мне очень, очень не хочется оставлять мать одну, но она умоляюще смотрит на меня, поэтому я делаю, как он говорит. Но это ещё не конец. В один из таких дней он зайдёт слишком далеко и убьёт её. Я не позволю этому случиться.
Глава 17
Сидни.
Настоящее
Похороны Бонни сегодня.
Они проходят в церкви в Бруклине, там, где живут её родители. Ирония в том, что я почти уверена: за всё время, пока я знала Бонни, она ни разу не ступала в церковь. Не то чтобы она была нерелигиозной, но… Ну, она не была религиозной. Но она и не была против религии. Её бы не оскорбил тот факт, что похороны проходят в церкви, особенно если этого хотели её родители.
Но что могло бы её оскорбить – так это то, что ей вообще в тридцать три года потребовались похороны.
Гретхен, Рэнди и я втиснуты в жёлтое такси, которое везёт нас в Бенсонхёрст. В воздухе густо витает запах горячей кожи сидений. Рэнди хотел поехать на метро, а не на такси, но мне не хотелось иметь дело с подземкой в моём нарядном траурном одеянии. А вдруг что–то случится, и мы не успеем вовремя? Бонни так ценила пунктуальность – она бы преследовала нас призраком как минимум год, если бы мы опоздали.
– Ты взяла салфетки? – спрашиваю я Гретхен, которая втиснута на заднем сиденье между мной и Рэнди.
– Кучу, – подтверждает она.
– Зачем вам так много салфеток? – подаёт голос Рэнди. – Там будет еда?
На Рэнди тёмно–синий костюм, который с натяжкой можно принять за чёрный. Кажется, он пытался причесать свои обычно непослушные тёмно–каштановые волосы, но так как всю дорогу окно было приоткрыто, весь его труд был испорчен ветром.
– Мы едем на похороны, – напоминаю я ему. Когда он смотрит на меня непонимающе, добавляю: – Это грустное событие.
– Да, но… – он хмурится. – Я имею в виду, вы же были просто подругами. Она же не ваша сестра или мать.
Я могу только уставиться на Рэнди в изумлении. Он даже не пытается быть грубияном. Он искренне не понимает, почему мы должны грустить из–за смерти Бонни. К счастью, прежде чем я скажу что–то, о чём пожалею, Гретхен бьёт его локтем в ребро.
– Ты идиот, – говорит она.
Хорошо сказано.
Церковь – гигантское строение, которое, кажется, занимает половину городского квартала. Мой взгляд скользит по шпилю, увенчанному крестом. Такси останавливается перед, кажется, бесконечной лестницей, ведущей в церковь.
Не успеваю я потянуться за сумочкой, как Рэнди протягивает водителю пачку купюр.
– За мой счет, – говорит он нам. – Это же похороны вашей подруги, и вам грустно.
Мне немного неловко, потому что я не думаю, что Рэнди, как консьерж, зарабатывает так много, но я научилась принимать щедрость, когда люди предлагают заплатить. Я вылезаю из такси, и Гретхен – на шаг позади меня. Она поправляет чёрную юбку, которая демонстрирует её худые, но стройные ноги.
– Уф, – говорит она. – Как думаешь, эта юбка слишком короткая для похорон?