Борись за меня
Шрифт:
Я дала ему последний шанс выбрать меня, и нет более четкого ответа, чем его неявка сегодня.
Я делаю шаг в дверь и насильно улыбаюсь.
— Готовы ли вы увидеть своего ребенка? — спрашивает Дженна, когда я сажусь на кушетку.
— Да, а пол мы узнаем?
— Если вы хотите, я могу попытаться. Иногда они не сотрудничают.
Я улыбаюсь и борюсь с желанием сказать, что тогда он или она будут такими же, как отец.
— Я понимаю.
Она рассказывает о том, что будет делать и как должен проходить
— У вас есть еще вопросы?
— Думаю, все в порядке. Я просто готова увидеть его или ее.
Дженна дотрагивается до моей руки.
— Мы кого-нибудь ждем?
Я смотрю на дверь и качаю головой.
— Нет. Я сделаю это сама.
— Хорошо. Ее голос мягкий и понимающий.
Я накидываю одеяло на ноги и ложусь, пока она приглушает свет. Через секунду она садится на стульчик рядом с кушеткой и осторожно задирает халат вверх, обнажая мой живот.
— Ваш бугорок только начинает вырисовываться.
— Мне повезло, я думаю.
— С моим первым ребенком живот не показывался до двадцать третьей недели. Люди просто думали, что я много ем, — она издала легкий смешок, а затем взяла в руки ультразвуковой прибор. — Я начну сейчас, если вам нужно будет остановиться или что-то еще, просто дайте мне знать.
— Спасибо.
Дженна наносит на мой живот какую-то липкую массу, размазывает ее ультразвуковым прибором, а затем плотно прижимает маленький прибор к нижней части живота.
Ухающий звук заполняет комнату, и я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на аппарат, гадая, что это за чертовщина.
— Это сердцебиение ребенка.
— Оно звучит так быстро, — задумываюсь я.
— Да, это намного быстрее, чем сердцебиение взрослого человека. Но оно кажется здоровым, — она наклоняет прибор, продвигая его по кругу. — Это сердце. Если присмотреться, можно увидеть четыре камеры.
У моего ребенка есть сердце… и оно бьется… и у него есть все камеры. Я смотрю на экран, не совсем понимая, что за чертовщину я вижу, но легкая улыбка Дженны заставляет меня чувствовать себя лучше.
Потом я вижу лицо. Маленькое лицо, но оно ясное как день. Здесь есть два глаза, нос и рот. Ребенок немного шевелится, и его профиль становится таким четким. Моя рука тянется к губам, и я задыхаюсь, когда на глаза наворачиваются слезы.
— Как я могу уже любить его или ее? — спрашиваю я.
Она улыбается и снова двигает прибором.
— Потому что вы мама. Позвольте мне просто взглянуть и сделать кое-какие замеры, — голос Дженны чуть меняется, когда она начинает щелкать клавишами и кивать сама себе.
Мне кажется, я вижу руку, но ребенок может быть и осьминогом, насколько я вижу по тому, как часто все двигается, но Дженна, похоже, уверена в том, что видит. Она еще немного пощелкала, наклонив голову и приблизившись к экрану, пока что-то рассматривала.
—
— Я просто измеряю, вот и все… — Дженна улыбается, а затем возвращается назад. — У вас сейчас как раз двадцать недель, верно?
Я киваю.
— Да. Знаете, последние две недели у меня были судороги, но доктор Мэдисон сказала, что это совершенно нормально.
— Да, судороги — это нормально, когда матка растягивается.
Дженна выглядит сосредоточенной, поэтому я заставляю себя сосредоточиться на том, чтобы оставаться спокойной. Если что-то не так, они мне скажут. Я не могу нервничать только потому, что мне кажется, что в комнате что-то изменилось.
Однако инстинкты не позволяют мне этого сделать.
У меня сжалось горло, а в нутрии появилось грызущее чувство, не имеющее ничего общего с ребенком.
— Дженна, — шепчу я, потому что говорить слишком громко — плохая примета. — Все в порядке?
— Я просто собираюсь позвать рентгенолога, чтобы она кое-что посмотрела. Я не хочу, чтобы вы волновались, что, как я знаю, невозможно, но знайте, что все в порядке. Я просто не могу кое-что разглядеть, и мне нужен второй человек, чтобы попробовать, хорошо?
Я киваю, потому что что еще я могу сделать? Я лежу на этой кушетке одна. Голова откидывается на подушку, и я начинаю считать. Я считаю, потому что это не требует усилий. Я досчитала до тысячи тридцати пяти, когда вошли Дженна и еще две женщины.
Одна из них — доктор Мэдисон.
— Все не так хорошо, да?
Доктор Мэдисон подходит к кушетке и ободряюще кладет руку мне на плечо.
— Мы не знаем, верно ли то, что видит Дженна. Я не хотела, чтобы ты оставалась в одиночестве, поэтому я здесь просто для поддержки.
Если она считает, что ей нужно стоять здесь и держать меня за руку, то меня это не утешает, потому что это плохо.
— Что с моим ребенком? — спрашиваю я, когда по лицу катится очередная порция слез.
— С ребенком все в порядке, мы просто видим кое-что здесь, — говорит другой врач, указывая на экран. — Это ваша плацента, и здесь есть тень, которой не должно быть. Ребенок немного маловат, и я бы хотел отправить вас на другой вид УЗИ, который позволит лучше понять, что происходит.
Я качаю головой, пытаясь сдержать слезы.
— Я не понимаю.
Наташа сжимает мою руку.
— Я хочу отправить тебя в Лихай-Вэлли на обследование. Я позвоню в местную бригаду.
— Мне нужно бояться?
— Сейчас нет. Ребенок в порядке, сердце, легкие и все остальное в норме. Мы считаем, что лучше перестраховаться, если на УЗИ обнаружится что-то анормальное. Это имеет смысл, — ее улыбка мягкая, и ее слова, вероятно, должны быть успокаивающими, но все, что я слышу — это «анормальное».