Бомба для пpедседателя
Шрифт:
– Да. Приедет, - сказал Люс.– Обязательно. Сейчас я вызову прокурора, и мы ему все вместе расскажем, да?
– Да.
– Сколько денег перевели на имя ваших сестер?
– Пятьсот тысяч иен.
– Это сколько на доллары?
– Я не знаю... Какая разница?
<Улыбка у нее замечательная, я даже не мог подумать, что у нее такая улыбка... Как утро... Пошло, да, Люс? <Улыбка как утро>... Но что же делать, если улыбка у нее действительно как утро... Сейчас надо перевести эти проклятые иены на доллары, а потом доллары на наши марки... Не смогу... Надо послать телеграмму в Берлин,
Он откашлялся.
– Что?– спросила Исии.– Вам дурно?
Люс отрицательно покачал головой и спросил, откашлявшись еще раз:
– Когда вам стало плохо после того облака, он привез вас сюда и сказал, что ненадолго слетает домой и сразу вернется, да?
– Да. Ему не верили, когда он так говорил?
– Нет. Не верили.
<Какой маленький мир и какой большой! Слава богу, она еще понимает по-английски. А думает по-японски. Скажи мне, милая, отчего же тогда, если он жив, а не погиб двадцать второго и если ты знаешь, что он любит тебя, отчего ты не послала телеграмму его адвокату? Почему ты не позвонила в наше посольство?>
– Он прилетит, как только кончатся все формальности, Исии... Это будет не завтра, но очень скоро, в самые ближайшие дни... Он ведь сказал при прощании вам, что сделает кое-какие дела дома, привезет врачей и лекарства и вылечит вас, да?
Снова свет в палате...
– Он сказал, что построит специальные клиники и передаст свои деньги на то, чтобы люди научились лечить мою болезнь. Он сказал, что то облако, которое прошло надо мной, будет последним...
Люс поднялся, и его шатнуло. Он увидел в глазах женщины испуг. Он как-то странно подмигнул ей. (<Нет, не так, это я сейчас сыграл злого волшебника для моего Отто, надо играть доброго гномика и улыбаться, я спутал гримасы. Ничего, я сейчас ей улыбнусь... Сейчас...>)
– Он очень ругал мистера Лима?– спросил Люс, забыв улыбнуться, как добрый гномик.– И своего отца, да?
– Нет... Разве можно ругать отца?! А мистера Лима он ругал, и я даже просила его не ругать так страшно человека, и он больше никогда при мне не ругал его.
Люс почувствовал, как голова его совсем очистилась и стала ясной, но одновременно с этим освобождением от вязкого, тошнотворного тумана сердце сдавило тупой болью.
<Ну вот, невроз, - подумал Люс, - начинается. Не одно, так другое>.
– А почему вы поверили, что он негодяй? Только из-за того, что так долго не приезжал? Из-за того, что не прислал денег? Или потому, что вам это сказал про него ваш соплеменник?
Она снова заплакала, и он понял, что попал в точку.
– Онума-сан?
Она кивнула головой.
– Он просил вас сказать про сифилис?
– Да.
– Он просил сказать это мне, а потом попросить меня уйти из палаты или вызвать сестру - мол, вам стало плохо, да?
– Да.
– Он раньше был актером, этот Онума?
– Нет, он был режиссером. Он ставил нам программу... Это было давно, много лет назад...
<Ну,
Он шагнул к двери, но сердце вдруг остановилось, а потом стало колотиться где-то в горле.
– Сейчас, - прошептал он, - сейчас я... вернусь...
И он сделал еще один шаг к двери: белой, масляной, скользкой, которая наваливалась на него с каждым мгновением все стремительнее и стремительнее...
...НО НЕ ФИНАЛ
_____________________________________________________________________
1
После того как прошло заседание наблюдательного совета, на котором Бауэр был утвержден заместителем председателя, Дорнброк слег. Врачи констатировали, что давление у старика нормальное, кардиограмма не показывала отклонений от нормы, да и все остальные анализы не дали ничего тревожного.
– Есть форма нервного шока, - объяснил Фрайтаг, доктор ведущей боннской клиники, - когда больной угасает в течение нескольких недель. Господин Дорнброк отказывается от еды, апатия, отсутствие реакции на происходящее, нежелание разговаривать - это тревожные симптомы.
– Вы можете определить время кризисной точки?– спросил Бауэр.– Что надо предпринять? Отдалить эту кризисную точку или же приблизить ее?
Доктор из Бонна посмотрел на профессора Тергмана. Тот пожал плечами:
– Зачем же искусственно приближать кризис?
– Нам важно знать правду о состоянии здоровья председателя, - сказал Бауэр, - мы обязаны продолжать его работу. Либо мы опираемся на ваше заключение: <Дело обстоит так-то и так-то, ждать надо того-то и того, в такие-то сроки>, - и мы принимаем целый ряд решений, которые сейчас не принимаются, поскольку мы ждем возвращения господина Дорнброка. Либо вы говорите: <Через месяц он вернется в строй>, - и тогда мы продолжаем ждать...
– Знаете что, - ответил Тергман, - пригласите-ка лучше еще одного специалиста. Я не хочу брать на себя ответственность, которую вы столь устрашающе навязываете мне. Я еще не научился лечить отцовское горе пилюлями...
Когда медики ушли, представитель ракетной группы <Белькова> заметил:
– Господин Бауэр руководствуется лучшими пожеланиями, однако такая настойчивость может быть неверно истолкована.
– Кем?– резко спросил Бауэр.
Он оглядел присутствующих на заседании членов наблюдательного совета. Никто не отвечал ему. Бауэр презрительно хмыкнул:
– Я отвечаю за всю текущую работу, и я обязан вести ее с вашей санкции и под вашим доброжелательным наблюдением. Я хочу одного выполнять волю председателя как можно точнее и добросовестней. Ни о чем ином я не думаю, когда кажусь чересчур <настойчивым>.
Представитель <Мессершмитта> передал Айсману записку: <У него крепкие зубы>.
Айсман посмотрел на представителя <Мессершмитта> ледяным, несколько даже недоумевающим взглядом. Тот немедленно поджался: <Зачем я оставил у него в руках документ? Впрочем, там нет имени. Но мне казалось, что Айсман, которому доставалось от Бауэра больше всех, должен был бы реагировать иначе. Неужели поклонение силе стало его второй натурой?>