Бомба для пpедседателя

Семенов Юлиан

...В том, что Япония не говорит по-английски. Люс убедился вчера вечером, прилетев из Гонконга в Осаку. Там он едва не опоздал на встречу с журналистом Онумой, потому что ни шофер, ни прохожие не понимали его, когда он называл адрес. Слава богу, случайный прохожий - о чудо!
– понял Люса и растолковал адрес шоферу, а Онума дождался его.

– Я так и подумал, что вы без переводчика, - сказал тогда Онума. Это обычное заблуждение. Считают, что если двадцать лет у нас стоят американцы, то мы обязательно должны усвоить их язык. Наоборот, то, что навязывают отвращает. Американцы старались навязать нам модерн во всем. Результат получился обратный: поэзия средневековья никогда не была так популярна в Японии, как сейчас. Причем книги раскупают не старики,

а молодежь. Вам не кажется это симптоматичным? С моей точки зрения, это весьма симптоматично.

– Подвиги, самураи и прекрасная женщина?
– спросил Люс.

Онума покачал головой.

– Нет, - ответил он.
– Я понимаю, отчего вы сразу так. решили... Вы не правы. <В горах прошел ливень, и ветка вишни сделалась пепельной>– это образец той поэзии, которой увлечена молодежь. К одному и тому же можно идти разными путями, не так ли? Можно сразу поднимать культ самурая, а можно сначала привить вкус к поэзии эпохи расцвета самурайской империи. У вас в Европе перепрыгивают через ступеньки, у нас это не принято - смешно, особенно когда спотыкаешься, и больно, если упадешь. Сколько у вас времени? Очень спешите?

– Я прилетел сюда специально, чтобы увидеться с вами. Мне сказали, что вы знаете, где я смогу найти Исии...

– Простите!
– удивился Онума.
– Какую Исии?

– Ну, девушку из группы Шинагавы... Фокусы, предсказания судьбы по линиям руки, немного стриптиза...

– Странно... Я получил телеграмму от Чен Шена, он просил помочь вам с делом Дорнброка.

– Правильно, - Люс начал раздражаться.
– Она была девушкой Дорнброка, эта Исии. А Чен Шен сказал, что вы дружите с продюсером Шинагавой...

– Шинагава-сан действительно мой друг, но Исии я не знаю.

– Чем же тогда вы сможете помочь мне с делом Дорнброка?

– Если у вас есть время, - предложил Онума, - мы зайдем в один маленький симпатичный бар. Там собираются журналисты и актеры. Славные люди. А потом мы навестим дом, где я вас познакомлю с гейшами... У вас, европейцев, неверные представления о гейшах, и я всегда стараюсь вести контрпропаганду, - пояснил Онума.
– Ну как?

– С удовольствием, спасибо, - ответил Люс.
– У меня совершенно свободный вечер. Я успею к завтрашнему утру добраться до Токио?

– Экспресс идет через каждые двадцать минут. Скорость - двести пятьдесят километров, очень удобно...

<Чем-то он похож на Хоа>, - подумал Люс и содрогнулся, вспомнив, как Хоа вызвал его на черную лестницу того морского бардака. После скандала в клубе <Олд Айлэнд> они все же поехали в тот дом, где жили моряки-проститутки. Джейн отговаривала его, уверяла, что это опасно, что это может бросить тень на его репутацию. Но Люс был унижен тем, что позволил усадить себя в такси, а не схватился с тем длинным Ричмондом, и поэтому настоял, чтобы пойти в бордель. Когда они вошли в тот дом, их сразу же окружили страшные создания, не похожие на нормальных людей. Высокие, завитые, напудренные, хрипло смеющиеся, пьяные, плачущие, они повели хоровод вокруг европейцев, а Хоа стоял в стороне и смотрел на Люса без улыбки - впервые за все время их знакомства... Люс лишь на мгновение увидел этот его взгляд, а потом снова с отвращением повернулся к морякам... У моряков были страшные руки - громадные, натруженные; обгрызенные ногти, покрытые красным лаком; очень большие, неживые стеариновые груди. Люс заметил, что кожа на этих искусственных грудях (декольте на их платьях было глубоким) какого-то мертвенного цвета желтая, с отливом синевы.

...Ах Осака, Осака, сумасшедший город! Европа, Америка, Азия, Марс все здесь смешалось, сплавилось воедино яростное сине-желто-красное ночное соцветие реклам, которые слепят, трижды отраженные в мокром асфальте, в стеклах витрин, в жирных капотах черных автомобилей... Осака, Осака, неистовый город, весь в пульсации жизни, ни на минуту не затихающий, весь в гомоне, крике, шуме, - самый неяпонский город в Японии, самый японский город в Азии!

<Что нового он может мне сказать о Гансе?
–

думал Люс, вышагивая следом за Онумой по узеньким улочкам Сидзукуси.
– О Дорнброке мне больше ничего не надо. Мне теперь надо увидеть Исии. Тогда все закольцуется. Ей-то уж Ганс наверняка должен был сказать о мистере Лиме>.

Онума вошел в маленький - всего пять столиков - бар. Хозяйка приветствовала его обязательным возгласом:

– Добро пожаловать!

Две девушки сняли с Люса дождевик и провели его к маленькому столику под лестницей, которая пахла свежей сосной и вела наверх, в жилое помещение.

– Как вы относитесь к сырой рыбе?
– спросил Онума.
– Я хочу предложить вам суси. Это очень вкусно: сырая рыба и рис. Некоторые европейцы не могут есть сырую рыбу, но на этот случай у нас припасена макахура, то есть икра. Или осьминог, он не так физиологичен.

– Я люблю сырую рыбу. И сырое мясо. И вообще, больше всего мне нравится поедать ежей, - ответил Люс.

Онума чуть посмеялся - каждая нация вправе шутить по-своему - и спросил:

– Был трудный перелет?

– Нет, все нормально...

– Не очень устали?

– Это вы о ежах? Простите меня: я так шучу.

– Нет, это вы простите, что я не понял ваш юмор, - ответил Онума.

Как только к их столику подошли девушки и принесли целлофановые пакетики с горячими влажными салфетками, пропитанными благовониями, с лица Онумы сошло напряжение, и оно сделалось непроницаемо спокойным.

<Такое же лицо было у Хоа, - подумал Люс, - когда он сказал на черной лестнице, что я родился счастливым, потому что мне покровительствует случай>.

<Вообще-то, случай обращен против людей, - сказал тогда Хоа.
– Ведь рождение, как, впрочем, и смерть, случайно>. Он тогда три раза повторил, что случай спас мне жизнь. <Не будь поездки в этот <Олд Айлэнд> и не пойми я, что вы действительно разгневаны поведением мистера Ричмонда (я это до конца понял, когда вы так испугались мистера Ричмонда, испугались около такси; я его тоже очень испугался, я вообще боюсь белых: только потому я согласился выполнить просьбу мистера Лао...), вы бы исчезли. Я ведь ничего против вас не имел... Вы мешали мистеру Лао, помощнику председателя Лима. Я наблюдал за вами в клубе и понял, что убирать вас будет легко, потому что вы сопротивляетесь лишь на словах - на деле вы беспомощны. Но вы действительно очень сильны в словах. Я не очень вас сначала понимал, мистер Люс, - продолжал Хоа, - вы всегда и всем говорили правду, а я не понимал, как это можно говорить всю правду: это ведь значит оставить себя незащищенным... А потом я понял, что ваш прием самый действенный: ложь заставляет держать в голове тысячи версий, ложь тренирует разум человека, без лжи невозможен прогресс, мистер Люс, но когда лжи противостоит правда, тогда, значит, человек, говорящий правду, очень надеется на свои инстинкты, тайные провидения - он уверен, что и во лжи собеседника ему откроется истина>.

Онума сказал:

– Суси надо обязательно макать в соевый соус, это придает пище особый колорит, лишь соя может объединить рис и сырое мясо тунца в единый ансамбль лакомства. Нет, нет, макайте еще смелее, мистер Люс... Знаете, лучше я буду называть вас Люсо-сан, ладно?

– <Сан>– это господин?

– Я бы не стал так переводить. <Чио-Чио-Сан> популярна у вас в Европе. Вы переводите <Чио-Чио-Сан> как <Мадам Батерфляй>... А ведь это неверно. <Ночная бабочка во время грозы кажется черной, но утром она умирает белой, как солнце в дни тумана...> Это средневековье... Я бы так перевел имя героини оперы... <Сан> заключает в себе массу смыслов. Вообще, иероглифика весьма многосмысленна. <Сан>– это проявление уважительности в обращении к человеку... Нет, я бы не хотел переводить этот иероглиф как <господин>. Мне слово <господин> не нравится, очень не нравится... <Сан> нельзя перевести на ваш язык. Только иероглифика способна передать истинное значение <сан>. Кстати, в чем я не был согласен с Мао, так это с его попыткой реформировать язык, переведя иероглифы на латинский шрифт...