Большой игрок 2
Шрифт:
— Безусловно так, — угодливо согласится Фелисов. — Но как же мы могли об этом известить, если эта напасть случилась вовсе не вчера. К обеду ему лишь заплохело. Надо понимать, завтрак не пошел на пользу. Так что, ваша милость, мы извещаем вас, увы, только сейчас. Ваше право, перенести дуэль на завтра. Но нужно ли? Чего откладывать на сутки, если все собрались. И вам неудобно переносить, и нам. Это же большое время, потраченное впустую, и испорченное настроение. Потом снова сюда ехать, людей собирать, а у каждого свои дела, тем более под вечер.
— Нет, на завтра не станем переносить, — я покачал головой, понимая,
— Подумай, ирландец! — негромко, но требовательно произнесла Ольховская. — Сначала правильнее узнать, кого они выставляют. Посмотреть на него, понять, что он из себя представляет. Лучше подождать сутки.
— Ань, что бы он из себя ни представлял, завтра все равно будет он или Ряха. Не вижу большого смысла откладывать, — сказал я и обратился к Фелисову, который тревожно переминался с ноги на ногу: — А кто он такой, этот новый дуэлянт? Мне бы на его личико посмотреть, чтобы случайно с кем-то другим из ваших не перепутать.
— Да вон он стоит, — Фелисов указал на человека весьма приметного в окружении барона. — Второй от Евгения Филимоновича. Худой, длинный. Косей его звать. В переводе с ихнего вроде как лев означает, но он точно не рычит — проверено, — шутканул секундант.
Я немало удивился. Удивился вовсе не его именем, но тем, что мой потенциальный поединщик оказался темнокожим. Не то чтобы вовсе махровыми африканцем, но весьма и весьма смуглым. Высоким, пожалуй, выше Карпина на полголовы и несколько выше меня. Одет этот «лев» был необычно: в длинную тунику с вышивкой, подхваченную широким поясом.
— Негр, что ли? — с недоумением спросил я.
— Египтянин. Эти же черти разные бывают. Некоторые прямо как негры, некоторые посветлее, кого солнце не сильно обожгло. Так что, Александр Васильевич, сегодня или сдрейфите? — вот этим вопросом человек барона Карпина попал в мое самой больное место.
Сдрейфить при даме?! Да еще и при самой пани Ольховской!
— Конечно, сегодня! — решительно подтвердил я. — Пусть готовится. Мне надо минут пять-семь на разминку. А вы пока к Сбруеву. Принимайте там ставки.
— Саш… Не нравится мне это, — проговорила художница, едва Фелисов отошел.
От Ольховской такая настороженность казалась более, чем необычной. Уж я-то ее знал, как весьма рисковую, даже безбашенную особу. Да еще это «Саш…» — она почти никогда не называла меня по имени, тем более по имени да с такой душевной интонацией. От ее необычного обращения сердце как-то кольнуло, и я подумал, что исход предстоящего боя для баронессы еще более важен, чем для меня.
— Нормально все будет, Ань. За меня не переживай. Что ты там говорила про грубых мужланов и художников смерти? Скоро я покажу тебе тоже кое-какое искусство. Обойдусь без шпаги и даже кисти с мольбертом, — пообещал я, стараясь приободрить ее и заодно себя.
Отойдя
За ним ближе к центру площадки потянулись люди барона. Некоторые с насмешкой наблюдали мои приготовления, подшучивали:
— Акробат! Ах какой гуттаперчевый! Из цирка что ли?
Сам Карпин подошел последним вместе с каким-то важным типом в темно-вишневом кафтане, с его портупеи свисала сабля. Настя Самгина остановилась рядом с ним, и на несколько секунд наши взгляды встретились. Затем она глаза отвела, отвернулась, будто интересуясь громкими разговорами возле повозки с табличкой Чистопрудного извоза — повозку подогнали ближе, превратив в импровизированный пункт по приему ставок на бой.
— Эй, человек, я готов. Давно готов, — на ломаном русском сказал египтянин, глядя на меня с показным высокомерием и давая понять, что я задерживаю начало поединка.
— Хорошо. Я тоже готов, — отозвался я, медленно встав и поправив ремень.
Было двинулся в его сторону к центру площадки, но Ольховская схватила край моей сорочки и прошипела:
— Если они задумали какую-то холеру, я убью барона! Всех их к чертям перестреляю — патронов хватит!
— Не горячись, моя принцесса. Лучше позволь поцелуйчик, для художественного вдохновения, — я обнял ее, и Анна не стала противиться. — Повторим, да? После моей победы.
Она не ответила. Зрачки ее расширились, светло-голубые глаза пронзительно смотрели на меня. В этот миг во мне закрались опасения, что баронесса на самом деле может начать стрельбу, если, по ее мнению, случиться какая-то слишком невыносимая оказия.
— Ждите пока! Согласую начало с секундантом! — взволновано крикнула Ольховская.
Она отошла и несколько минут переговаривалась о чем-то с Филисовым. Не знаю, о чем, ведь правила уже были оговорены. Я же за эти мгновения, растянувшиеся необычно долго, мог лучше рассмотреть своего противника — он стоял шагах в пяти от меня. Его лицо казалось маской, отлитой из темной бронзы, суровое, хищное, в самом деле в нем имелось что-то от льва. Несколько удивили глаза: полная отрешенность и безмятежность. Я видел глаза многих противников перед поединком, но ни разу мне не встречались такие, чтобы излучали абсолютную уверенность.
— Ты умрешь, — едва слышно сказал мне Косей.
Обычно подобные вещи говорят перед боем чтобы вывести противника из равновесия, заставить его нервничать, возмущаться. Или чтобы подавить подобной установкой, если противник морально ослаблен. Но этот темнокожий черт сказал это с иной интонацией, просто как констатацию события давно предрешенного.
— Излишняя самоуверенность — свойство дураков, — ответил я, неотрывно глядя в его глаза.