Большой игрок 2
Шрифт:
— Уже ревнуешь? — я подался вперед, едва не коснувшись свои носом ее носика и попытался обнять ее, но хетайла легко удержала мои руки.
— Не говори глупости. Мне пора, — она встала.
— Тебя проводить к дому или хотя бы до повозки? — пошутил я, тоже вставая.
— Помни, я приглядываю за тобой, — сказала она и начала бледнеть.
— Ири! Подожди! А поцелуй! — продолжил я дурачиться.
Через несколько секунд от Ириэль остался лишь слабый запах сандала и лимонной травы — он сопровождал ее и в прошлый раз. Я даже не успел спросить у демоницы, как быть с Ольховской.
Баронесса сама пришла в чувства
— Где эта дрянь! Я убью ее!
Тут же баронесса выхватила шпагу неуловимо быстрым движением. Она повернулась, мечась взглядом в поисках своей обидчицы. Со стороны двери, ведущей на кухню, к нам спешила официантка, та самая, принимавшая у Анны заказ. Немногие посетители в зале обеспокоенно повернулись к нам. Какой-то дородный господин в темно-красном камзоле встал и что-то сказал официанту, разносившему пиво.
— Ань, тише! Ань! — попытался я успокоить художницу. — Пожалуйста, убери шпагу!
— Где она? — предельно внятно и зло проговорила Ольховская.
— Ваша милость! Пани, мои извинения! Что произошло?! — официантка застыла в двух шагах от нашего столика и тише что-то спросила по-польски.
— Аня! Успокойся! Ничего сейчас не говори! — попросил я ее, беря за руку и стараясь усадить на место. — Поверь мне, так надо! Я все объясню! Девушка, вы занимайтесь заказом, — я повернулся к полячке в льняном, расшитом узорами переднике. — Мы сами разберемся. А вы поспешите, уж больно мы проголодались.
Едва официантка отошла, я наклонился к баронессе и прошептал:
— Ты знаешь, кто это был? Я про ту брюнетку, которую тебе так захотелось убить. Она — хетайла! — по расширившимся зрачкам Ольховской, я догадался, что это слово ей вполне знакомо и мне не придется объяснять его суть. — Не человек — хетайла! — еще раз для убедительности повторил я. — Сама понимаешь, Ань, убить ее никак не получится. Это попросту невозможно. Да и думать такое опасно. Если важно: ее имя Ириэль, и я с ней, разумеется, знаком.
— Ты врешь! — произнесла баронесса. — Как это может быть? — теперь в ее вопросе слышалась растерянность. — Откуда она может знать тебя? Какое дело ей до тебя, если она в самом деле хетайла?!
— Весериус нас познакомил, — кратко пояснил я, глядя на спешившую с подносом к нам официантку. — Тот маг, о котором я тебе говорил утром. Она — его хорошая знакомая. В некотором роде теперь и моя знакомая. Ань, расслабься. На нее нет смысла злиться. Да, это все очень неприятно. Я тебя понимаю. Сам бы завелся, но это хетайлы, — я развел руками. — А дело… В общем-то оно связано с «Богатеем». Это ее главный интерес. Сейчас ее еще кое-что волновало. Похоже, что волновало очень сильно, поэтому и появилась.
— Что ей нужно от тебя, тем более от вашего жалкого «Богатея»? — недоверчиво спросила Ольховская.
— Хотела знать, где я был вчера вечером, — я поманил баронессу пальцем, сам наклонился над столом и прошептал как можно тише: — Она может быть еще здесь невидимой, и может нас слушать. Я потом поясню, что она хотела.
По пути к «Богатею» я рассказал Анне кое-что о причинах интереса хетайлов к моему
Когда повозка свернула на Николоспасскую, художница пребывала в молчании, что-то вертя в голове. Я тоже молчал, думая то о самой Анне, то о близкой дуэли, до которой осталось немногим более двух часов. Хотел было потренировать «Камнекожу» хотя бы несколько минут — ведь надо же — но понял, что мне сейчас просто не до этого. Я не смогу сосредоточиться и контролировать внимание. На волне недавних откровений с баронессой меня подмывало сказать ей гораздо больше. Может быть, даже все. Совсем все. Взять ее руку и, глядя художнице в глаза, донести: «Ань, я не настоящий Рублев. Тот в самом деле повесился. А я человек из другого мира, вселившийся в это тело». Представляю величину ее охренения. Пока я благоразумно сдерживал такой порыв.
Когда же Ильич, в очередной раз вещая одну из своих историй, свернул на Савойскую, и до торгового дома осталось не более двухсот метров, стряслась интересная странность. Ольховская вдруг повернулась, обняла меня и поцеловала.
— Что это значит, Ань? — спросил я, прижав ее к себе.
— Ничего. Ровным счетом ничего. Просто мне так захотелось. Ох, пан Аппельсин, смотри! — она вытянула руку, указывая вперед, и даже привстала.
— Что-то там такое, барин, — подтвердил Сбруев. — Возле вашего «Богатея» толкучка несусветная!
Это я уже видел сам. У входа в торговый дом собралось с полсотни людей. Надо понимать, немало их толпилось в торговом зале и тесном вестибюле. Даже по другую сторону улицы, возле трактира «Ешь да пей!» тоже собрался народ, поглядывающий в сторону «Богатея».
Я знал, что там происходит. Происходила там распродажа. Причем не обычная, а хитрожопая распродажа по всем правилам нагиба, пока еще неизвестным в этом мире: изначально цены были кардинально завышены, а потом случилась как бы небесная милость: она уронила цены на 40 и даже 50 процентов. Вид моей конторки издали весьма порадовал. Только бы Картузов не выставил на продажу мыло! Я предостерегал своего мудаковатого компаньона от такого шага, однако Вениамин Семенович редко бывает адекватен.
Едва повозка остановилась, я встал и сказал художнице:
— Да, народа даже поболее, чем бы хотелось. Глядишь, еще в собственную контору не попаду. Здесь посидишь, пока я разберусь, что чему?
— Нет, конечно! Мне тоже интересно, что там, — Ольховская встала, прихватив сумочку, перевесив удобнее шпагу на портупее.
— И я с вами, барин! — решил Сбруев. — Только лошадей подвяжу. Надо же, какое смертоубийство! От основания тут такого свет не видывал!
Я галантно подал руку баронессе. В этот раз она соизволила принять мужское внимание, легко соскочила на брусчатку и подтянула сползшие ботфорты. Мужики, толпившиеся у двери в «Богатей», мигом забыли о давке, раззявив рты, уставились на оголенные бедра моей спутницы. Мы подождали, пока Ильич разберется со своими боевыми скакунами и направилась ко входу.