Боль
Шрифт:
История российского офицерства вряд ли знает ещё один подобный случай - когда высший среди высших военачальников позволил бы себе стерпеть неисчислимое множество оскорбительных подозрений и не ответил на это поступком, единственно возможным. Отставкой. Обоснованные и тем более необоснованные подозрения равно должны быть непереносимы для первого среди воинов. Так долго уговаривать себя и других насчет того, что попадает в глаза только божья роса...
Что же касается Алексея Ильюшенко, исполняющего обязанности генерального прокурора, он прямо так и говорит: "К сожалению, ничего, кроме оскорблений, я в этих публикациях не вижу. Фактуры там нет". То есть сейчас все, что будет и уже было опубликовано о воровстве и коррупции в ЗГВ, оценивается исключительно в соотношении
Несмотря, однако, на плохое зрение, слух у Ильюшенко хороший. Впрочем, как очкарик с большим стажем подтверждаю: чем человек хуже видит, тем лучше слышит. И вот президент говорит: убийц Холодова надо найти, а почти генеральный прокурор отвечает: да, это дело необходимо расследовать. И расследуем. И положим президенту под елку.
То есть ЭТО ДЕЛО необходимо расследовать, потому что нужно. Генеральная прокуратура до потолка завалена делами, куда более простыми с профессиональной точки зрения, но их расследовать не так нужно, ну и все. Только нам ведь небезразлично, кого предъявят в качестве подозреваемого или подозреваемых. В убийстве отца Александра Меня давно сознался человек, совершивший много убийств. Еще одно ему не помешает - пока контора пишет, он жив. Правда, он понятия не имеет, где именно произошло убийство, но работа кипит. Не так ли она кипит и в нашем случае? У нас может не быть лекарств, колбасы, исподнего - со стрелочниками перебоев не было никогда.
...Димина мама показала мне тетрадку, в которой он делал записи. Не дневниковые, а от случая к случаю. Я не в силах была даже перелистать её. Точно я без его ведома копаюсь в его вещах. Я решила, что открою её наугад и несколько строчек, какие попадутся на глаза, приму как подсказку от него - нам. Вот эти строчки: "Вообще, читатель, представляете ли вы, во сколько сейчас обойдется строительство воздушного замка?"
... Уже совсем на прощание Димина мама сказала:
– Никак не могу найти, хотела показать вам фотографию. Знаете, есть такой храм Покрова на Нерли. Он стоит на берегу озера. И вода в озере редко бывает совершенно неподвижной. А Димка сфотографировал отражение храма в озере, случилось ему увидеть такую зеркальную гладь...
Я вскочила, будто меня кто-то в спину толкнул. Кричу: "Так ведь про храм-то Покрова!.."
Прямо за руку её схватила. А Зоя Александровна улыбнулась Диминой улыбкой и сказала так спокойно и тихо: "Так всегда бывает, когда про человека все время думаешь..."
СЫЩИК
Уговаривала три дня. Уже начала злиться. По какой причине начальник 12-го отдела МУРа по расследованию заказных убийств так упорно отказывается от публикации в газете? Нет - и точка. И только когда я обиделась, он, из уважения к нашей старой дружбе, смягчился. Мы долго разговаривали в его кабинете. Меняя кассету в диктофоне, огрызнулась: за такие рабочие условия мне надо премию назначить. Какие, говорит, условия? Да вот именно никаких. Каждую минуту звонит телефон. Причем он снимает трубку, слушает, что ему говорят, и на его лице отражается тщательно маскируемое желание запереть меня в шкафу и поговорить без посторонних. Потом кто-то влетает в кабинет. Потом опять. Потом он говорит сразу по двум телефонам. Потом заходит разгоряченный мужчина и, осторожно выбирая выражения, говорит, что нужно сменить человека, который уже сутки не жрамши, не спамши сидит в засаде на чердаке. Цхай поднимает на него глаза. Тот с лёта разворачивается со словами: понял, Ильич, понял...
Прочел он то, что у меня получилось, завизировал, а на другой день звонит с утра: срочно приезжайте в МУР и не забудьте статью. Я прилетела на такси. Он вынул из ящика толстый красный фломастер и вычеркнул из моей статьи все, что касалось его персоны, и все его частные рассуждения о работе в МУРе. То есть ровно половину. И, чтобы мне уж окончательно все стало понятно, добавил, что не будет фотографироваться.
По-настоящему мы познакомились с ним через несколько дней после того, как задержали
Но душу мою в плен он взял в редакции "МК".
Мы решили наградить денежными премиями особо отличившихся по делу Удава сотрудников милиции, и я попросила Цхая составить список. В назначенный день все прибыли в редакцию. Все в парадной форме, главный редактор распорядился поставить стулья для коллективной фотографии, и тут Цхай берет меня под локоть и говорит, что есть одно дело. Где бы нам уединиться для беседы?
Уединились. И тут он говорит... нет, я не могу передать, какая это была несусветица. Сначала про то, что я его не знаю, потом - что мы хорошо знакомы, потом - что у некоторых сотрудников Одинцовского УВД по двое детей.
– А у вас сколько?
– ещё не успев понять, к чему речь, спросила я.
– Двое, - угрюмо ответил он.
– Ну и что?
– Да я понятия не имею, к чему вы об этом заговорили. Вы вообще что сказать-то мне хотели?
И тут он, на глазах заливаясь малиновым румянцем, тихо сказал, что как раз именно сейчас у него очень много денег, вчера была зарплата у него, а позавчера у жены, и он не возьмет премию, а в другой раз непременно бы взял.
* * *
И откуда он такой взялся - не знаю.
И никто не знает. Только всякому было понятно, что он слеплен из другого теста. Тут можно сказать, что в моей журналистской практике этот случай первый. Все, с кем бы я ни говорила о Цхае, - ну все буквально говорили о белой птице в стае.
Сказочной красоты была птица.
Его милицейская биография с самого начала нетривиальна.
В 1979 году в 85-е отделение милиции города Москвы пришел новый участковый, Владимир Ильич Цхай. И надо было поискать в Москве человека, внешне так не соответствовавшего своей должности. Отец у него кореец, мама русская. От мамы достался курносый нос, придававший лицу вечно детское выражение, а от папы - таинственно восточные глаза и черные до невозможности волосы. При этом он был предельно худой, легкий на подъем и говорил тихим голосом. В отделении быстро усвоили, что Ильич (это приклеилось к нему сразу и на весь его короткий век) не выпивает и по возможности сразу бежит домой. Алкоголики, дебоширы, да и все потерпевшие, проходившие "через Цхая", неведомо как сразу понимали, что его профессия не бить, а помогать. Терпение его было поистине безгранично, нервов у него было немерено, и никакие его действия и поступки уже с той самой поры никогда не объяснялись чрезмерным возбуждением нервов.
Потом он стал старшим участковым, потом заместителем начальника 1-го отделения милиции Москворецкого района, а потом он взял да и попросил перевести его на должность опер-уполномоченного уголовного розыска снова в 85-е отделение. То есть ушел на понижение. И там проработал год. Никто ничего не понял, но для него это было неважно. Он уже нашел свою струну. Он понял, что он сыщик.
В те годы Главное управление уголовного розыска СССР имело славные традиции, заслуженную репутацию, а Главное управление уголовного розыска России находилось на нуле. И руководителям главка было очевидно, что только чудо может спасти репутацию российского ГУУРа. А что такое чудо в уголовном розыске? Чудо - это когда неожиданно раскрывается громкое, но уже попавшее в разряд безнадежных дело.
Леонид Александрович Втюрин (в ту пору замначальника ГУУРа России) хорошо помнит, как Цхай пришел на собеседование. Господи, да чем же он будет заниматься в оперативном отделе по раскрытию убийств? Худенький, все время улыбается, опер называется. Ладно, будет на подхвате. А тут подоспело время принимать решения по грозным "висякам", преступлениям Чикатило и Удава. Нужен был результат. Кому поручить всю эту безнадегу?
Собрались все, и Втюрин спрашивает: желающие попробовать поднять дело по подмосковным подросткам есть? Тут Цхай говорит - есть.