Богиня судеб
Шрифт:
– Я виноват, знаю. И если б я мог повернуть время вспять...
– Этого никто не может, - угрюмо сказал Гвидо.
– И Лумо теперь не вернешь. Ламберт показал мне то место в саду, где закопал его тело. Что я скажу отцу? Как оправдаюсь перед ним? Ведь Лумо - сын его любимой сестры!
– А зачем ублюдок зарезал Теренцо?
– с любопытством спросил Заир Шах, коего вся история скорее развлекла, чем опечалила.
– О, это совсем другое! Он был влюблен в Лавинию - она рассказала мне все, но прежде я догадался о том сам. Он тоже канталец; они вместе росли. А когда выросли - девушка предпочла тощему
Поначалу-то он не собирался убивать Теренцо, но первый подвиг его вдохновил, и он вздумал повторить его.
– А кинжалы?
– Кинжалы он украл. Первый - у Лумо. Это было очень просто сделать. Лумо всегда был растяпой. Второй - у меня. Помните, я говорил, что дал его Ламберту, тот воспользовался им и положил на стол, откуда я забыл его забрать. Потом я спросил Маршалла, кто заходил в трапезный зал. Кроме Ламберта он никого не видал. Зато Ламберт видал - Леонардаса. Ну, а третий кинжал он взял в комнате Бенино и, как вы знаете, никого им не убил.
– Но собирался?
– Возможно. Дурное дело нехитрое.
– А письмо?
– Письмо, где говорится, что Сервуса убил тимит? Конечно, его написал Леонардас. Лавиния показала мне строчку записки, что он адресовал ей ещё в молодые годы - буква к букве! то же самое, что и в моем письме. Кстати, Бенино, вспомни! Тебе не показалось странным, что после убийства Теренцо скорее Лавиния утешала нашего мнимого эганца, хотя должно бы быть наоборот? Вот тогда я и заподозрил его прямое участие во всех событиях. Лавиния поняла, что её супруга зарезал из ревности Леонардас, но - неведома нам душа женщины, неведома будет и впредь!
– пожалела убийцу. Может, в память о прежней дружбе? Не ведаю. Одно точно: она не желала более видеть его. Она боялась, что не выдержит и откроет тайну гибели Теренцо. Когда я нагнал её у ворот Лидии, я не стал спрашивать её обо всем этом. Я просто сказал: "Молчи. Я все знаю", и - поведал ей то же, что и вам сейчас. Выслушав до конца, она промолвила: "Не могу понять, как ты догадался, но все - истинная правда. А засим прощай. Пусть Сервус не держит на меня зла. Вот его диадема, верни ему." Я взял диадему, поклонился Лавинии, и помчался назад.
– Бедная девочка, - качнул большой головой Сервус Нарот.
– Я ничуть не сержусь. Она - женщина. Мало ли искушений в моей чудной сокровищнице? А вот вас...
– он гневно посмотрел на Маршалла, потом на Заир Шаха, - вас бы отходил плетьми за воровство, да уж ладно. Но в дом мой более не наезжайте.
– Забыл сообщить тебе, Сервус, - вздохнул Гвидо.
– Я посылал моих помощников разузнать, что это за разбойники, убившие твоего друга (и твоего племянника, Ламберт) Фенидо. Так вот что они мне пишут в ответ, - он вынул из кармана куртки свернутый в трубочку лист папируса, - "никаких разбойников там не бывало уж лет так двадцать. А парня по имени Фенидо убил некий господин. Кто он - крестьяне не знают, но описывают так: глаза светлые,
– Леонардас!
– ахнул благородный рыцарь.
– Точно! Ну, вот и открылась тайна...
– сказал Гвидо, зевнул и потянулся.
– А теперь, если позволите, друзья, я пойду спать. С тех пор, как тебя убили, Сервус, я глаз не сомкнул...
* * *
Но Гвидо удалось поспать совсем немного. Только ему приснилось, что он несет в руке Лал Богини Судеб, дабы отдать его благородному рыцарю, как в дверь заколотили - по всей видимости, сапогом.
– Вставай, Гвидо! Гвидо! Скорей!
Младший Деметриос с трудом продрал глаза, вскочил и кинулся к двери. Перед ним стоял встрепанный и снова утративший свой девичий румянец Сервус Нарот. На нем были только синие бархатные штаны, обтягивающие могучие ноги, а более ничего. Голая, поросшая белыми волосами грудь вздымалась, и из глотки вырывалось громкое прерывистое дыхание. Волнение Сервуса было так глубоко, что Гвидо мгновенно проснулся.
– Что опять?
– быстро спросил он, снизу вверх глядя в расширенные и блестящие глаза рыцаря.
– Леонардас... Он... сбежал...
– задыхаясь, произнес тот.
– Как это сбежал? Ведь ты велел Ламберту хорошенько запереть его!
– Он сломал замок. Не знаю как, но сломал. О, боги - все, кого я помню!
– почему вы оставили меня?
– горестно воскликнул Сервус, усаживаясь прямо на пол в коридоре и тем самым становясь ростом ровно с Гвидо.
– А лал?
– Что "лал"? Конечно, он прихватил его с собой. Или ты думаешь, что я из-за Леонардаса так убиваюсь? Тьфу! Пусть он убирается к Бургану!
– Мы перерыли весь дом, и не нашли такого места, где можно спрятать камень величиной с глаз бизона. Или... О, дурень, старый дурень!
– Кто?
– недовольно поинтересовался рыцарь, подозревая, что он.
– Я, кто ж еще! Как мне раньше в голову не пришло, что он все это время носил его с собой!
– С собой?
– Ну да! С собой, на себе, в себе... О, Митра, простишь ли ты когда тупейшего из тупых раба своего? Обратишь ли вновь светлый взор свой на него, ничтожного...
– На кого?
– Фи, Сервус! На меня, разумеется...
– Гвидо был слегка разосадован тем, что рыцарь прервал его молитву.
– Ладно, не время петь, время действовать. Надеюсь, ты догадался снарядить за ним погоню?
– Уже уехали.
– Отлично. Ну, а теперь вставай. Пойдем, выпьем немного твоего чудесного розового вина и подождем вестей о Леонардасе.
Успокоенный веселым тоном малыша Гвидо, благородный рыцарь поднялся, отряхнул штаны и устремился к лестнице. Предложение выпить оказало требуемое действие: сейчас Сервус был гораздо бодрее и спокойнее.
В трапезном зале к ним присоединился Бенино, который слышал вопль друга и, естественно, выскочил в коридор узнать, в чем дело. Пропажа лала ничуть не огорчила его.
– Ну его, - передернул он плечами.
– Одни заботы от этого камня. Забудь, Сервус. У тебя достаточно других, не менее красивых безделушек.
– Все отдам за Лал Богини Судеб!
– не согласился рыцарь, опустошая огромный кубок, вмещающий в себя три четверти бутыли.
– Из-под земли достану этого кретина Леонардаса! Достану и шею сверну!