Богиня судеб
Шрифт:
– Ты слышал?
– и ему крикнул Пеппо, дрожа от ужаса.
– Что?
– меланхолично спросил тимит.
Не ответив, юноша развернулся и бросился снова наверх. Но на лестнице он столкнулся с Бенино - тот мчался как раненая волчица к своему волчонку. Едва он завидел Пеппо, как глаза его радостно вспыхнули. Схватив брата в охапку, он так сильно прижал его к себе, что юноша чуть не задохнулся.
– Мальчик мой!
– закричал Бенино, срываясь на фальцет.
– Где ты был? Я обшарил твою комнату и десяток других! Я искал тебя!
– Я тоже
– задушенно пробормотал Пеппо в отворот его куртки.
– Там орали, я испугался, я побежал...
– Ах, какая трогательная картина!
– издевательски пропел за спиной философа Заир Шах.
– Прямо-таки больно смотреть!
– А ты не смотри!
– уже не первый раз в этом доме Бенино позволял себе грубости - наверное, уже чувствовал себя хозяином.
– Иди вниз, сейчас я найду Гвидо...
– Зачем еще?
– недовольно фыркнул старик.
– Разберемся, что к чему, - туманно ответил философ, увлекая брата за собой.
Гвидо встретился им в одном из рукавов коридора. Он был так же бледен, как тогда, когда нашли тело Сервуса Нарота.
– Ты слышал крики?
– спросил его философ.
– Где-то там, в правом крыле дома.
– И слышал и... видел...
– хмуро ответил маленький дознаватель. Теренцо убили.
– Что?!
– разом воскликнули братья Брассы, непроизвольно подаваясь назад.
– Это Лавиния кричала... Они уснули, а проснулась она уже одна. То есть Теренцо лежал рядом, но был мертвее мертвого: горло перерезано от уха до уха.
– А... оружие?
– глотка философа пересохла и теперь он скрипел как несмазанная телега.
– Кинжал... мой...
Гвидо тоже говорил с трудом, но Пеппо отлично понимал его чувства. Сначала рыцаря закололи кинжалом Лумо Деметриоса, а теперь Теренцо зарезали кинжалом Гвидо Деметриоса. Все это было очень странно.
– Все это очень странно...
Бенино настороженно смотрел на бледное лицо маленького дознавателя, вдруг обнаруживая в нем неприятные изъяны: хитрые глаза, чей взор ускользал как у человека с нечистыми помыслами, слишком вздернутый нос, веснушки... Ну разве у честного мужа могут быть веснушки?
Философ понимал, что несправедлив сейчас, но ничего с собою поделать не мог.
– Да, все это очень странно, - с нажимом повторил он, отталкивая брата себе за спину.
– Подумай же, Бенино, - Гвидо умоляюще посмотрел в глаза философа теперь его взор никуда не ускользал, а напротив, был прям и открыт. Подумай, зачем бы я стал оставлять свой кинжал в комнате, где только что убил человека? Я бы унес его и спрятал, или выбросил бы...
– Ты хитер, - отворачиваясь, сказал Бенино.
– Кто тебя знает...
– Он не виноват, Бенино, - вступился за малыша Пеппо.
– Убийца нарочно подбросил его кинжал в комнату Теренцо.
– Помолчи!
– сурово остановил его брат.
– Иди к себе, запрись на засов и никого не пускай. Я приду позже.
Юноша с укором посмотрел на Бенино, но перечить не стал - сие было бесполезно, ибо упрямее заупрямившегося философа мог быть только раздраженный
Когда Пеппо скрылся за дверью своей комнаты - а Бенино с Гвидо проводили его туда, - они пошли успокаивать Лавинию, которую, по словам младшего Деметриоса, вряд ли успокоил придурковатый Леонардас. Так оно и было. Рядом с трупом несчастного толстяка, вся перемазанная в его крови, сидела девушка, а эганец примостился чуть ли не у неё на коленях. Кажется, пыталась утешить его она: рыдая в полный голос, он визжал, что никогда больше не выедет из родного Эгана, чем бы его ни заманивали. Он клялся, что продаст всю свою коллекцию задешево, а лучше отдаст её первому встречному нищему, лишь бы не бояться за свою жизнь, коя, безусловно, дороже всяких там самоцветов и золотых побрякушек.
– Будь мужествен, Леонардас, - повторяла Лавиния, сама едва живая от пережитого.
– Возьми себя в руки, прошу.
Бенино, не церемонясь особенно, взял тощего эганца за шиворот и вытащил его за дверь, с удовлетворением заметив облегчение на красивом лице девушки. Там, в коридоре, он прижал его к стене и сквозь зубы зашипел:
– Ты, ублюдок, запомни: будь мужествен, не то я тебе шею сверну, цыплячья твоя душонка! Пшел в комнату!
– В чью?
– захныкал Леонардас.
– В свою, глупец!
Пинком отправив эганца в нужном направлении, Бенино вернулся к Лавинии. Она лежала поперек широкого супружеского ложа и не подавала никаких признаков жизни. Над ней, склонившись, стоял Гвидо и усердно размахивал тонкими ручками. Философ снова насторожился: всего несколько мгновений назад он видел её целой и невредимой, а сейчас... Уж не этот ли подозрительно мелкий ростом - тип воспользовался моментом и прирезал её тоже?
– Помоги мне, - буркнул Гвидо, увидев входящего Бенино.
– Только вы ушли, как она в обморок свалилась...
Устыдившись своих мыслей, философ быстро подошел к низкому, как в комнате Сервуса Нарота, столику, взял бутыль с вином и, налив немного ароматного красного себе в ладонь, принялся растирать ей виски. Через некоторое время Лавиния пришла в себя.
Гвидо, будто самый нежный и любящий брат, присел на корточки перед нею и, заглядывая в лицо, проговорил:
– Мне так жаль, милая... Как могло случиться такое ужасное событие? Ты что-нибудь слышала?
– Ничего...
– покачала головой девушка.
– Я спала... Мне снился золотой дракон...
– Золотой дракон?
– сделал стойку Гвидо.
– Что это означает?
– Ничего, - хмыкнул Бенино, испытывая укол ревности.
– Это гобелен в сокровищнице Сервуса. Золотой дракон на фоне голубого неба, а под ним, на земле, полыхает пожар.
– А-а-а...
– разочарованно протянул маленький дознаватель.
– Но, может, во сне тебя обеспокоило что-то?
– Ничего. Вот только... здесь, - она протянула свою белую изящную руку, - стало холодно... Потому что мне снилось, будто я лечу верхом на золотом драконе. Я повернулась на другой бок и сунула руку под Теренцо - он всегда горячий... Был...