Богиня судеб
Шрифт:
Потом он встал и быстро ушел в сад, дабы в одиночестве вспомнить славного Лумо, погибшего так некстати и так глупо.
* * *
Следующее утро для всех стало началом конца. Облегчению не было предела. Тишина, так долго для этого дома царившая здесь, исчезла. Громкий говор, смех и даже пенье наполнили огромное пространство трапезного зала.
Гвидо, отвлекшийся от печальных дум, беспрестанно хихикал, чихая по-кошачьи; ему вторил басом тимит; Бенино дурашливо толкался с братом и Сервусом, который воспрял духом и снова обрел свой румянец; даже Заир Шах фыркал в кулачок, наблюдая
Один только Дигон оставался мрачен. Ему, в отличие от остальных, не с чего было веселиться. Прохвост Леонардас - а может быть, и разбойник Кармашан - мог в любой момент изменить направление своего пути, и тогда вся затея превращалась в прах, в пустую трату времени. К тому же, аккериец никогда не видел этого недоумка и вполне мог ошибиться и принять за него кого-то другого. В общем, все это были пустяки - и не такие дела вершил Волк в своей жизни, но сейчас ему казалось, что удача так далека от него, как прежде ещё не бывало. Слава Митре, склонность к унынию не входила в число его пороков, а потому он занял себя тем, что начал мысленно рассчитывать дорогу, по которой пойдет.
– Дигон!
– радостным воплем встретили его на рассвете на удивление бодрые гости Сервуса Нарота.
Сам хозяин молчал, но по улыбке, от коей лицо его стало вдвое шире, можно было легко догадаться, какие чувства он испытывает.
– Когда ты отправляешься?
– вопросил Гвидо, стараясь не выказывать особенной уж радости по поводу того, что приятель его уходит. Дигон мог не так его понять. Маленький дознаватель радовался тому лишь, что в доме сем наконец воцарится мир - как раз-таки с аккерийцем он не хотел расставаться так скоро.
– Сейчас, - буркнул аккериец.
– Пива выпью - и пойду.
Немедленно требуемый напиток был поднесен дорогому гостю. Кроме того, с появлением Дигона старый слуга начал накрывать на стол. Кухарка (по приказу Ламберта, наверное) показала истинные чудеса кулинарии. Здесь были: маринованная семга, два вида окорока - с чесноком и простой, жареный гусь, начиненный яблоками и какой-то неведомой кисло-сладкой травой, придающей блюду несравненный вкус и аромат, седло барашка в остром соусе, свежие булочки и многое другое, от чего глаза гостей наполнились слезами восторга и умиления.
Конечно, лучшие кушанья Ламберт поставил перед Дигоном. Душа его пребывала в состоянии благостном и добром: хозяин останется дома, под боком и под присмотром, а ради этого старый слуга был готов на многое. О, эти страшные дороги! Путешествуя по ним можно не только простудиться и умереть, но и наткнуться на банду разбойников или злобного демона... Ламберт, который вовсе не выезжал за пределы города, имел смутные представления о жизни. Для него все заключалось в этом доме и в этом человеке, и благоденствие того и другого было несравнимо важнее всего - совершенно всего прочего. А посему аккериец, случаем забредший в Лидию, встретивший здесь Гвидо Деметриоса и принявший на себя розыск злосчастного рубина являлся для старика самым дорогим гостем, каковому отношению способствовала также его внушительная стать.
– Все приготовлено, отважный наш друг, - заявил Сервус, потерявший аппетит вследствие длительного
– Отличный конь, еда, вино и вода - дней на пять хватит точно. Ну, а потом... Вот!
Он выудил из-под полы куртки туго набитый мешочек. Волк на глаз определил, что там не меньше полусотни золотых. Да, такого богатства достанет и на три луны... Он подхватил мешочек, сунул его в карман.
– Э-э-э... Может быть, господин желает новое платье?
– Ламберт, при Дигоне почему-то робевший, переводил взгляд с него на хозяина и обратно.
– Конечно, желает!
– спохватился рыцарь, не давая гостю ответить. Неси мою новую тунику, жилет, куртку и штаны, да порезвее!
– Не надо, - жестом остановил аккериец сорвавшегося с места старика, повернулся к хозяину.
– Мне твое платье ни к чему. Золота у меня достаточно, оденусь в дороге.
– Что ж зря тратить?
– удивился Сервус.
– У меня две комнаты завалены...
– Не надо!
– перебил Дигон.
– Ты слишком пышно одеваешься, приятель. Твои цветы на заднице и звезды на животе не для меня.
Рыцарь несколько смутился и рассердился. Он понимал, конечно, что аккериец прав: его одеянья обычно вызывали улыбку у простых людей и восхищение у знатных. К чести Сервуса надо сказать, что его более волновало мнение первых, ибо они в сути своей были чисты, что он не понимал умом, но чувствовал сердцем.
Дигон времени не терял. Он уплел уже половину жареного гуся, выкинув из него начинку на стол, и выдул кувшин пива, отчего на душе его сразу стало светлее. Предстоящая дорога уже не казалась ему бессмысленной: по опыту он знал, что ничего не получает от жизни только тот, кто ничего не делает. Он - делал; он всегда был в движении; жизнь была в нем и жизнь была - он сам.
Аккериец не задумывался о том, что ждет его впереди. Он вообще редко о том задумывался. Он знавал людей, которые после некоторого рассуждения на темы пути и приключений оставались дома, где постепенно скучнели, грузнели и тупели, не занятые делом. Все это было смешно и странно, а чаще всего противно. Но и об этом он не думал, а просто ощущал так и не иначе...
Ухмыльнувшись своим мыслям, хаотичным, но бодрым, он затолкал в рот последний кусок, проглотил его, почти не жуя, дохлебал пиво из кувшина и поднялся, на ходу уже подхватывая из рук Ламберта связку вяленой рыбы.
Даже не посмотрев на хозяина и его гостей, аккериец вышел из дома, сел на длинноногого вороного, с удовлетворением похлопал по тугому боку дорожного мешка, притороченного к седлу, и тронулся в путь.
Глава третья. Знакомство
Солнце палило так, словно желало весь Тим сжечь дотла. Волк, чей темный волос притягивал его жаркие лучи, стянул тунику и соорудил из неё нечто вроде тюрбана - он помнил, как опасен может быть огненный глаз Митры, такой нежный и ласковый утром и такой равнодушно-жестокий в полдень. Выжженые им поля он проезжал сейчас. Там бродили люди - казалось, без цели и надежды на лучшее будущее, но аккериец знал, что они работают с рассвета и до заката, не давая себе отдыха, потому что засуха - родная сестра голода - была их постоянным врагом, с коим они и боролись по мере сил.