Богдан Хмельницкий
Шрифт:
– Ну, уж нет, ждать его больше не буду! Еще какое-нибудь дело даст да задержит, а у меня ни одна косточка на месте не сидит.
– Да, ведь, он на тебя осерчает, – говорил Тимош.
– А пусть серчает, – беспечно отозвался Ивашко, вскочив на коня и усаживаясь в седле.
Поздно вечером Ивашко подъехал к воротам монастыря и едва достучался.
При виде казака весь монастырь переполошился, побежали докладывать матери-игуменье и долго продержали Ивашка за воротами, расспрашивая его, зачем он приехал, по какому делу, как его зовут;
– Да точно ли это тот казак, дитя мое? – недоверчиво спросила ее старуха. – Откуда он взялся в такую ночную пору? Быть может обман, мы отворим ворота, а тут где-нибудь в засаде гайдамаки.
Но Катря не отставала со своими просьбами и мать игуменья послала с ней одну из старших монахинь, строго наказав Катре, посмотреть сначала тот ли это казак и нет ли какого обмана.
Через несколько минут Ивашко уже сидел в скромной келье и передал свежие новости пани Кисель и своей невесте. Решено было, что он отвезет их в Киев, где пани Кисель будет дожидаться своего мужа. Пану Адаму предлагали Киевское воеводство на место старого Тышкевича.
– Я боюсь только одного, – говорила пани, – ваш гетман слишком часто пирует с казаками и тогда, сказывают, с ним нет никакого сладу. Я и прежде не слишком-то любила его, а теперь, по рассказам, он совсем зазнался.
– Ничего, с ним можно ладить, только не надо перечить ему! – отвечал Ивашко.
– Я слышала, он скоро женится? – спросила Катря.
– Да, через месяц, а может быть, и раньше.
Разговорились о свадьбе Катри, рассчитывали сыграть ее тоже до поста. Катря после свадьбы решила остаться в семействе Киселя, так как ни за что не хотела расставаться с пани Кисель.
Мать-игуменья пожелала видеть жениха Катри, долго расспрашивала его, что делается на Украине, и советовала ему после свадьбы оставить боевую жизнь и уехать куда-нибудь подальше в спокойный уголок.
– Довольно тебе проливать кровь, – говорила она, – Бог посылает тебе такую хорошую жену не за тем, чтобы ты ее бросил на произвол судьбы; я ее полюбила, как дочь родную, и буду за вас молить Бога, чтобы вы были счастливы.
Ивашко низко поклонился доброй старушке и отвечал на ее увещания:
На все воля Божья, а гетмана я оставить не могу, он мне жизнь спас, я должен ему служить до самой смерти.
На другой день Ивашко с пани и панной приехали в Киев. Гетман встретил их милостиво и даже просил пани Кисель быть посаженной матерью. Приготовления к свадьбе гетмана заняли около двух недель и только в конце января гетман мог отправиться в Переяславль, где уже ждала его невеста.
С многочисленной свитой поехал гетман к пани Марине. Она ждала его в богатой атласной плахте, вся в жемчугах и драгоценных камнях, тоже окруженная свитой самых знатных казачек; между ними были и шляхтянки.
– Вот и привел Бог свидеться, – сказал Богдан, – отвешивая Марине низкий поклон. – Надеюсь, пани не жалеет, что спасла изгнанника?
– Пан
Она дружески поцеловала Катрю и немного свысока поздоровалась с пани Кисель.
– Пани воеводша думает жить в Киеве, пан воевода полагает, что поладит с казаками?
– Отчего же ему и не ладить? – отвечала пани.
– Оттого, что двум господам служить не можно, пани.
Пани Кисель ничего на это не ответила; но по нетерпеливому ее движению было видно, что она не слишком-то польщена приемом будущей гетманши.
Свадьбу назначили через несколько дней. На это торжество съехались почти все казацкие полковники, рассеявшиеся со своими загонами по Волыни. Приехал и Джеджалык из Турции вместе с турецким посланником Агою-Османом. Хмельницкий посылал его в Константинополь с предложением отдаться под покровительство Турции, если турки будут ему помогать.
– Что, как дела? – спросил Хмельницкий у Джеджалыка, уводя его в свою комнату.
– Я все исполнил, что приказал мне гетман, – скромно отвечал Джеджалык. – Крымскому хану уже дано приказание идти на помощь со своей ордой, да и паша Силистрийский обещает послать отряд.
– А что они возьмут за эту помощь? – спросил Богдан.
– Как приказал пан гетман, я обещал им часть Польши.
Хмельницкий угрюмо посмотрел на него.
– Я, кажется этого не приказывал, можно было бы предложить условия и повыгоднее, мы теперь в силе; нечего слишком-то кланяться туркам; не помогут они, поможет Москва.
– А пан гетман думает, что под московской властью казакам будет лучше? Я видел, как христиане живут в Турции, они гораздо счастливее панских хлопов или казаков.
– Я сам поставлю условия турецкому послу, – сказал Хмельницкий. –Пускай турки не запрещают нам ездить по Черному морю и Архипелагу и не берут пошлин, тогда и мы будем защищать их.
На другой день Хмельницкий торжественно принимал московского посла Унковского, только что прибывшего из Переяславля. На этом приеме присутствовали послы Молдавии и Валахии, Трансильвании и Турции. Унковский привез гетману богатые подарки: дорогие одежды, собольи меха и выразил ласковое пожелание всяких благ от лица его царского величества царя Алексея Михайловича.
Богдан с должным вниманием выслушал длинную речь посла и отвечал:
– Все это хорошо, только нам этого мало. Пока его царское величество дружит с Польшей и потакает панам, врагам нашим, мы не можем верить его пожеланиям.
– Его царское величество не может еще разорвать союза с Польшей, –уклончиво отвечал посол.
– А если не может, то и разговаривать нечего, – резко отвечал Хмельницкий.
Не поклонившись послу, он встал и ушел к себе.
– Не беспокойтесь, – уговаривал Выговский встревоженного посла, – на него иногда находит; к вечеру он забудет свой гнев и станет разговаривать с вами, как ни в чем не бывало.