Богдан Хмельницкий

Рогова Ольга Ильинична

– Попробуем, – отвечал пан Адам. – Боярин Унковский человек набожный и теперь, вероятно, в церкви.

Они направились к собору и несмотря на косые взгляды своих провожатых, начали было разговор с московским послом, только что вышедшим на паперт.

– Паны послы, этого не можно! – решительно возразили казаки, провожавшие их, – поздоровались и будет, гулять гуляйте, а разговаривать с другими послами вам нельзя.

– Это еще что? Какое вам дело? – вспылил было молодой хорунжий.

– Там дело или не дело, да батько не велел, и

нам из-за вас в ответе не быть.

Почтенный боярин, мягкий и обходительный, враг всякой ссоры, поспешил раскланяться с панами и уйти.

Паны комисары в недоумении смотрели друг на друга и не знали, что им начать.

– Что же делать? Пойдемте, побродим по городу! – предложил один из них.

Но бродить по городу оказалось тоже неудобно: всюду преследовали их то уличные мальчишки, то пьяные хлопы, да и смотреть на развалины и опустошение оказалось далеко неутешительно. Паны комисары направились все к Киселю и стали поджидать дорого гостя.

Прошел час, другой, третий, гость все не появлялся. У пани все подгорело и пережарилось; паны комисары проголодались, но сесть за стол не решались, боясь оскорбить гетмана.

Вдруг прискакал Ивашко и все бросились к нему с расспросами:

– Что же гетман? Отчего не едет? Не случилось ли с ним чего?

– Чему с ним случиться? – отвечал казак, сбрасывая с плеча бурку. –Пьет горилку и шумит с панами полковниками.

– Да, ведь, он хотел приехать обедать, мы его вот уже три часа ждем. – Должно быть забыл: он уже пообедал.

– Что же ты ему не напомнил, Ивашко? – с неудовольствием заметила Катря.

– Да разве можно к нему нынче подступиться? Такую на себя важность напустил, хуже самого короля.

– Что же нам делать? – со смущением спросил Кисель.

– Что делать? Садиться за стол, – решила пани. – Не ждать же его до ночи. Жаль только, что мои утки и куры пережарились.

– Я сейчас поскачу назад, – предложил Ивашко, – и скажу, что был у пана комисара, где его ждут обедать.

Паны сели обедать, а Ивашко вернулся к гетману и объявил, что паны комисары ждут, не дождутся его гетманской милости.

– Ха, ха, ха! – засмеялся Богдан, – а я и позабыл, что обещался быть у них на обед. Ну, ничего, не поспели к обеду, поспеем к ужину, – прибавил он. – Гей, паны полковники, собирайтесь-ка в гости. Хлопцы, подавать коней! – крикнул он набрасывая на домашнюю одежду дорогой кунтуш, опушенный соболями.

– Разве пан гетман не будет одеваться? – заметила Марина.

– Хорошо и так! – ответил Богдан, принимая из ее рук соболью шапку. –Для ляхов и так годится, видишь и так опоздали.

Пан Кисель и пани воеводша, по обычаю, встретили гостей на крыльце хлебом-солью и дорогим вином в кубках. Гетман отхлебнул немного и поморщился.

– Не умеет пан комисар принимать дорого гостя, – сказал он, ставя кубок обратно. – Не люблю я этого пойла, мне казаку горилки-спотыкачу покрепче, да и панам полковникам тоже.

Пан Адам поклонился, дал знать

хлопам, и те через несколько минут принесли бочонок горилки.

Вот так-то лучше, – проговорил гетман, наливая себе и полковникам полные чарки.

Пани Кисель едва стояла на крыльце и вся тряслась от гнева. Гости шумной толпой ввалились в комнаты. Паны комисары чинно встали из-за стола и приветствовали гетмана и его свиту. Этой минутой воспользовалась пани, чтобы уйти незаметно в свою комнату. Катря последовала за ней и нашла ее в истерических рыданиях.

– Боже! Какой позор! Какое унижение! – говорила она. – И зачем пан Адам принял на себя эту обязанность.

– Успокойтесь, пани! – утешала Катря, – перемогите себя, вам надо угощать гостей; гетман тотчас заметит, что вас нет.

– Ни за что, ни за что я к ним не выйду! Скажите, что я заболела. Я не могу выносить их грубостей.

– Ну, ложитесь, дорогая пани, отдохните, вы очень устали сегодня.

Она уложила пани воеводшу на диван и пошла к гостям.

Казаки спорили с панами и колкости так и сыпались с обеих сторон.

– Что вы нам толкуете о королевских милостях, – говорил Вешняк. –Какие тут милости, когда мы могли спалить и вашу Варшаву, да и спалили бы, если б только батько не заупрямился.

– Зачем говорить такие вещи, – остановил его Кисель. – Разве мы не братья ваши? Мы все родились от одной матери, Украина и Польша одна земля. – Земля-то одна, да люди-то разные! – закричал Джеджалык. – Хороши братья! Мы еще помним, как паны нас, свободных казаков, заставляли на себя работать, как хлопов. В турецкой земле таких казней не придумывают, какие изобретали паны.

– Еще бы, – сквозь зубы пробормотал князь Четвертинский, – Турция твоя родина. Заговорила татарская кровь.

Джеджалык насмешливо прищурил свои косые глаза.

– Татарская кровь не панская, почище панской будет.

– Полно спорить, панове! – усовещевал Кисель. – Бог даст, мы сойдемся с паном гетманом в условиях мира, тогда и конец старым распрям.

– Сойдемся, сойдемся! – запальчиво крикнул Хмельницкий, – если только совсем не разойдемся. И я не я буду, – крикнул он, стукнув по столу так, что чарки заходили, – если не заставлю вас принять мои условия! А заупрямитесь, всю Русь у вас отниму и короля вашего из Варшавы выгоню. Гей, хозяйка, еще мне горилки! – крикнул он, оборачиваясь. – Да где же хозяйка?

– Хозяйке, верно, не понравились гости-казаки, – ввернул Чорнота. –Вот панночка говорит, что у нее голова разболелась от наших казацких речей.

Хмельницкий усмехнулся и встал с места.

– Ну, так нам пора и до дому. А все-таки я хочу проститься с хозяйкой. Она у тебя, пан Адам, баба умная, – сказал он, потрепав по плечу пана воеводу. – Я не хочу с ней ссориться, хочу сказать ласковое слово на прощанье. Веди меня, панночка! Где она? – обратился он к Катре.

– Пани только что прилегла, – отвечала та, загораживая ему дорогу.