Богдан Хмельницкий
Шрифт:
– Мы ничего не поделаем с казаками и только раздражим их, – говорил он, – а войско даром погубим. Если бы нам удалось занять замок, тогда другое дело, теперь же об этом и думать нечего…
Казаки оставили преследование и вернулись в Махновку. Воевода с князем увидели зарево пожара: горел замок, куда ворвались казаки, положив на месте жолнеров. Теперь уж нечего было защищать и с рассветом Иеремия отступил, предоставив казакам грабить окрестности.
Польское коронное войско постепенно собиралось под Константиновым. Лагерь раскинулся на огромном пространстве и казался скорее какой-то ярмаркой, а не военным лагерем. Все пестрело, переливалось всевозможными цветами: все
Вишневецкий тоже подошел со своим отрядом, но он стал под Константиновым, а под Глинянами и намеревался действовать самостоятельно. Он был сильно оскорблен, что сейм не избрал его предводителем войска, и не хотел признать над собой начальство Заславского.
Был уже конец сентября, когда Хмельницкий подошел к небольшой речке Пилявке и расположился лагерем. Местность у Пилявки болотистая, а через речку устроена плотина; на другом берегу стояло польское войско, тоже подошедшее к реке.
Вечером 19-го сентября Хмельницкий сидел в своем шатре и раздавал приказания казацким старшинам. Во всех его движениях была заметна нервность, раздражительность. На замечание кого-то, что в польском лагере нет ни одного храброго воина и что разбить ляхов ничего не стоит после одержанных побед, Хмельницкий угрюмо посмотрел на хвастуна и резко сказал: – Кто знает, что будет: быть может нас ждет победа, а быть может и поражение, о крымцах ни слуху, ни духу, которого гонца к ним посылаю…
А без них трудно справиться с коронным войском.
Кривоносу Хмельницкий отдал приказание немедленно отправиться к Константинову в засаду, чтобы отрезать полякам путь, если они вздумают отступать.
– Послушайте еще, панове атаманы, – сказал Хмельницкий, – передайте все своим казакам, чтобы попавшие в плен пугали ляхов татарами; пусть говорят, что мы дожидаемся самого хана с ордой…
Затем Хмельницкий отдал приказание нескольким начальникам перейти плотину и окопаться на другом берегу шанцами. Сам он намеревался остаться в Пилявском замке за укреплениями.
– Главное, не слишком торопитесь нападать на поляков; заманивайте их, старайтесь раздразнить их удаль, но в решительную битву не вступайте; протяните время, быть может, и татары подойдут.
Угрюмо-серьезное настроение Хмельницкого сообщилось и всему лагерю. Казаки, против обыкновения, не гуляли, не пели; старики удерживали молодых и напоминали им, что скоро, может быть, придется сложить головы.
– Не петь теперь надо, а молиться, – говорили они.
И все войско усердно молилось, священники едва поспевали служить молебны; они воодушевляли воинов, напоминая им, что дело их правое,
Не то было в польском лагере. Почти в каждом шатре шла шумная пирушка. Паны, по-видимому, не допускали и мысли, чтобы хлопы могли их победить…
– Разве стоит тратить пули на этих хлопов? – с презрением говорили они. – Смотрите, как они нас трусят, даже петь забыли. Стоит только приударить хорошенько на этот курятник и, несмотря на то, что он зовется замком, мы разнесем его и не оставим камня на камне.
Какой-то удалой шутник даже придумал молитву на этот случай и она пошла ходить из уст в уста. Паны молились: "Господи Боже! Не помогай ни нам, ни казакам, а только смотри, как мы разделаемся с этим мужичьем".
Пан Корецкий, прибывший в лагерь, старался загладить свою вину. Он рвался в битву и выпросил позволение быть в передовом отряде.
– Не хорошо только, – шептали некоторые, – что мы начнем битву в понедельник: тяжелый это день, лучше его переждать.
Но отложить битву уже не было возможности; панам хотелось скорее проявить свою удаль. С самого утра начались стычки в одиночку. Казаки, видимо, избегали вступать в общий бой и паны мнили себя уже победителями. Им удалось захватить несколько пленных; когда их допросили, они все в один голос заявили, что Хмельницкий ждет хана с большим войском. Это известие заставило панов призадуматься. Между ними многие уже не в первый раз имели дело с казацким войском.
– Гей, смотрите, панове, – говорили они, – не даром казаки прячутся в своем таборе, что-нибудь недоброе они замышляют.
– Они просто нас бояться, – самонадеянно возражали другие.
Прошел и вторник, а казаки все не вступали в серьезный бой.
Уже стемнело. Хмельницкий сидел в своей палатке и вел оживленный разговор с Выговским.
– Пану гетману непременно надо завязать более серьезные отношения с Москвой. Он видит, что на татар надежда плохая.
– Посмотрим, посмотрим! – отвечал Хмельницкий. – Может быть нам и те, и другие помогут.
В лагере в это время происходило какое-то движение; все суетились, бегали, шумели. Хмельницкий послал Выговского узнать, что случилось. Спустя несколько минут, полы палатки распахнулись, вбежал Тимош и бросился к отцу на шею.
– Здравствуй, отец! Я привел тебе четыре тысячи татар!
Хмельницкий радостно обнял сына.
– Наконец-то отпустил тебя хан! – проговорил он. – Дай-ка на тебя посмотреть; да ты теперь совсем казаком сделался. С кем же хан прислал татар?
– Их привел Карабча-мурза.
– Что-то не припомню такого, – в раздумье проговорил Хмельницкий.
– Да он не из старых; мы с ним очень дружны, он славный богатырь!
– Только четыре тысячи и дал хан? А что же сам-то думает?
– И об этих-то четырех они думали и гадали, посылать их или нет. Я, ведь, писал тебе, отец, что Ислам-Гирей послал грамоту ляхам с угрозой, что пойдет на них войной, если они не пришлют ему дань. Ляхи пожаловались на него турецкому султану и хану за его грамоту сильно досталось. Хмельницкий сделался очень серьезен и с минуту стоял молча.
– Эх, кабы удалось как-нибудь мирным путем достигнуть того, чего желаем. Больно трудно ладить с этими татарами, а с московским царем будет еще труднее… Ну, да мы попробуем взять, если не силой, то хитростью, –прибавил он. – Ляхи, страх, как татар бояться, мы их попробуем и четырьмя тысячами напугать.
Богдан кликнул дежурного казака и велел ему просить к себе в палатку полковника Чорноту.
Через четверть часа явился пожилой казак, здоровый, высокий, как из стали вылитый.
– Что надо пану Богдану? – спросил он.