Бог одержимых (сборник)
Шрифт:
— Нет, — сказал я. — О рубке управления не может быть и речи. Но в целом… на проведение экспериментов я выделяю вам спальный отсек. ЭФГ-приёмник, декодер и кабель к передатчику отбуксируете туда. Вместо кресла используете койку. Частоты я вам выделю под честное слово, что из своего диапазона выходить не будете… — он энергично закивал головой. — Только одно условие! — он продемонстрировал готовность согласиться с любым моим условием, — выглядело забавно. — Связь с богом будете поддерживать только в ночные часы по бортовому времени. Я переберусь в кают-компанию, а вам на весь срок проведения
— Идёт! — с восторгом согласился Лукич. — Игорь, какой же вы всё-таки молодец. Спасибо!
Я почувствовал сильнейший приступ угрызений совести. Мне показалось, что, насмехаясь над стариком, я плюю в лицо собственному будущему. Но, чёрт возьми! — мне надо работать. Если люди не будут делать то, за что им платят деньги, мир рухнет. Тогда и в самом деле придётся натянуть на голову шлём с датчиками и возить за собой тележку с ЭФГ-приёмником и УКВ-передатчиком. Чтоб, значит, кто-нибудь помог…
Этот договор решил множество проблем. Если и раньше мы с Лукичём не часто сталкивались, то теперь я почти забыл, что на судне кроме меня есть кто-то ещё. Изредка мы встречались на кухне, но теперь мои тёплые приветствия были искренними — всё-таки ещё одна живая душа на десять миллионов километров в шаре.
Я ошибался. Как выяснилось, в этом секторе пространства мы были не одни.
Тревога в космосе — событие неординарное. Это нечто такое, о чём потом долго шепчутся в кают-компаниях обитаемых миров, разбросанных по всей Солнечной Системе, а потом находит своё место на страничке Руководства по борьбе за живучесть, или в каком-нибудь другом подобном, не самом скучном документе.
Тревога в космосе — это либо отказ системы, либо разгерметизация, либо сближение. Все остальные неприятности, как правило, всего лишь комбинации этих трёх. Соответственно, и сигналов тревоги три. Чтоб, значит, пока экипаж мчится к своим местам согласно аварийному расписанию, каждый мог на ходу прикидывать, что бы это могло значить и к чему следует готовиться.
В моём случае сигнал тревоги — чередование короткого и длинного — означал "сближение". Буксир шёл, как обычно, по дуге вне плоскости эклиптики, но, тем не менее, был уже достаточно близко к метеоритному поясу. Поэтому тревога на "сближение" меня не особенно удивила.
Я устроился в кресле пилота, пристегнулся и потребовал от компьютера пояснений. Они не заставили себя ждать: радар сообщил о неопознанном объекте, который на приличном торможении нацелился в ту точку пространства, в которой моя сцепка окажется через несколько минут.
Торможение, как и разгон — это всегда искусственное тело. Вот только кому придёт в голову расходовать топливо, чтобы поздороваться с пилотом рейсового грузовика? Тем более что для этого есть радио?
Радио?
Я включил приёмник и получил картинку с речевым сигналом: с экрана на меня грозно смотрел широколицый скуластый человек, с волевым квадратным подбородком и короткой стрижкой. Человек был не молод, хотя и старым я бы его не назвал. Он важно свёл брови и что-то попытался мне объяснить.
Что
Я с минуту разглядывал его, потом включил ответную трансляцию и запись переговоров, так, на всякий случай.
Он замолчал, и перевёл взгляд куда-то в сторону, наверняка, на экран своего ТВ. Я представил себе, что он видит, и почувствовал себя неуютно. Уже не помню, когда брился. Да и майка у меня… рабочая, в общем, у меня майка такая… да…
Человек опять о чём-то просвистел-прощёлкал.
— Не понимаю, — сказал я по-русски. — Я, капитан Коган, пилотирую буксир "Пилигрим-18", следую с грузом к станции "Луна-грузовая". Своим маневрированием вы создаёте угрозу свободному космоплаванию.
Он нахмурился ещё больше, — секунду назад я был уверен, что такое невозможно, — и переключил своё внимание куда-то на свой пульт.
На самом деле, никакой угрозы уже не было. Его судно лихо притормозило и как-то сразу легло на кривую, параллельную траектории движения моей сцепки.
— Кто вы такой? — спросил я через минуту. — Что вам нужно?
И тут он мне ответил:
— Капитан Коган, вы арестованы. Следуйте за мной.
В первое мгновение я почувствовал облегчение — всё-таки русский, и только потом до меня "дошёл" смысл сказанного.
— Не понял! — признался я. — В каком смысле "следуйте"?
Но он отключился, и компьютерная развёртка радара показала стремительный манёвр по расхождению его судна с моим грузовиком. Я смотрел на карту радара, видел, как он удаляется, и пытался понять, что бы это всё значило. А белая точка, соответствующая положению его корабля, уже разворачивалась и вновь шла на сближение: неслась к центру экрана, в перекрестии прицела которого, с точки зрения моего компьютера, находился я.
Вновь включилось изображение.
То же лицо, только перекошенное от ярости:
— Капитан Коган, вы не выполнили приказ! Объявите тревогу и прикажите экипажу надеть скафандры. Вынужден вас атаковать.
Вообще-то я не всегда такой "тормозной". Но согласитесь, на моём месте любой бы растерялся. Только сейчас я понял, что незнакомец был абсолютно уверен, что я запущу двигатели и в соответствии с его петлёй сойду со своего курса. Ага! С двумя тысячами тонн руды?!
— Что за бред? — возмутился я. — Это что, шутка?
Нет. Он не шутил. Не знаю, чем он там по мне пальнул, но тряхнуло здорово. Из кресла я не вылетел только потому, что был привязан. Консоль диагностики и анализа расцвела гирляндами огней — один страшнее другого, и одного взгляда хватило, чтобы понять: я потерял баржу.
В глазах потемнело. Кажется, я завыл.
— А-ах ты… крысёныш! — сказал я. — Ты что, гад, делаешь?
Он что-то ответил, но мне уже было не до него. Две тысячи тонн палладиевой руды — это год работы нескольких космических станций. Это зарплата трёх сотен человек, их воздух и пища. Это, в конце концов, моя работа, — взяв баржу на буксир, я принял на себя ответственность за сохранность груза.