Благими намерениями
Шрифт:
– Я все понял, - взглянув на перевязанную голову третьего сына, выдохнул Гинеус, - это заговор! Сначала на сына напал, покалечил и чудом не убил какой-то душегуб. Потом будущая невестка превращается в жабу. Для полного комплекта не хватает только вооруженного мятежа и террористических акций!
– Какие ещё террористы, какие мятежи?
– раздраженно выпалил Ровид.
– Что будем делать с Тестверой? Слыханное ли дело, дщерь короля Гардарии превратилась в отвратительную жабу! Никто, кроме присутствующих здесь, не должен знать о произошедшем. Чтобы позор не вышел на улицы - нужно что-то предпринимать. А в первую очередь найти того,
– У меня в замке нет мага, - Гинеус бессильно облокотился на стену, - он уехал на курсы в Реевел, повышать квалификацию. Был, правда, ещё один, но пил он много, а потом лыка в заклинаниях не вязал. Мы его в кипятке сварили.
– Нельзя так с магами обращаться, - нравоучительно сказал Ровид.
– Ах, да! Есть ещё один, по имени Фаргус, но он взял отгул на несколько дней, я не знаю, где он. Должен явиться, - наморщил лоб, - Через три-четыре дня, кажется.
– Нет времени столько ждать. Хотя бы для начала прикажите страже никого не выпускать из замка. Временно. До выяснения. Нельзя, чтобы слухи о произошедшем событии распространились по всей Верузии.
– Как же им прикажешь? Скоро на площади душегубов вешать будут. Челядь поглазеть пойдет. Не поймут меня, если я всех в замке запру. Да и все равно они не видели ничего, поэтому никому не расскажут.
Ровид исподлобья посмотрел на правителя Верузии. Сжал кулаки.
– Никто! Не должен! Выходить! Из замка!
– отчеканил он.
– Эх, не поймут меня, не поймут, - начал причитать Гинеус, - Я ведь и сам на казнь сходить собирался. Да и нельзя по-другому. Как тебе известно, Ровид, три дня назад Кадроша какой-то курвин сын кифарой по голове двинул. Шпион из Хасии, скорее всего, но может и просто террорист. Он разоблачён и приговорён к повешению.
– Хотя, на шпиона он не очень-то и походил. Просто на основательно пьяного и разъярённого...
– замолк Кадрош, подбирая нужное слово, - Ну, не оборванца уж точно, хотя вид у него был ещё тот.
– И как же он выглядел?
– неожиданно спросил Ровид.
– Высокий такой, статный, остроносый, с чуть квадратным лицом, с длинными распущенными по плечи волосами. Русые, кажется. И очень пьяный.
Король изменился в лице, подскочил одним прыжком к Кадрошу, взял его за грудки и потряс:
– Вспоминай ещё! Вспоминай! Что он говорил?!
– Э-э-э, - опешил Кадрош, ошарашенно глядя по сторонам, - Он... говорил... Говорил, "Твою гвардию, мою кавалькаду!" или что-то в этом духе. А потом ничего не помню.
– Не может быть! Это же Мольх!
– заорал не своим голосом король, отшвырнув княжича, - Мой лучший сыщик Панкурт Мольх! Я сам его направил сюда! Только он так ругается! Вы что же, идиоты, вешаете самого лучшего сыскаря Гардарии?!
– в бешенстве взял кубок и кинул его об стену.
– Так ведь и правда покушался, - побледнел Гинеус, вздрогнув, - Его допросили, он во всём признался. Факты - вещь упрямая, как говорил мой отец.
– Когда казнь, мать вашу?!
– заорал Ровид, - если кто и поможет вернуть моей дочери человеческий облик, то только он!
***
Приговорённый к смерти Панкурт с закованными руками и ногами, хоть и последнее явно было лишним, так как он еле ходил с изувеченной ногой, сидел внутри железной
Начинал процессию верховный глашатай в роскошных одеждах, горделиво восседая на породистой лошади, двигающейся донельзя пижонским аллюром. Сбоку от него вышагивал княжеский знаменосец с высоко поднятой головой, осознавая важность момента. За ними шли трубачи и литавристы. Потом, приговорённые под надёжной охраной и, наконец, замыкала шествие телега с палаческими инструментами на всякий непредвиденный случай, если смертник начнёт дерзить или отказываться от обвинений. На ней были сложены кнуты, плети, клейма, топоры разного размера, щипцы, клещи, ножи, ремни и верёвки. Отдельно стояла жаровня с углями, которые помощник палача периодически поддувал, чтобы не остыла. Всё это добро так же охранялось несколькими стражниками.
Процессия перемещалась без спешки. Толпа следовала за позорными телегами по бокам и сзади. Кто-то сокрушенно качал головой, кто-то просто стоял и провожал осужденных молчаливым взглядом. Большинство же составляли те, кто ругал и оскорблял узников последними бранными словами. Мольх заметил, что чем неприятнее и уродливее человек - тем крепче и сильнее он ругается. Крики ненависти чередовались со злобными насмешками, и особо строптивых стражникам приходилось отгонять, как надоедливых ос от сладкого, используя при этом несильные тычки оружием.
Оба разбойника имели жалкий и несчастный вид побитых щенков. Орих трясся, как студень. Его рот беззвучно открывался и закрывался, по пухлым щекам текли слёзы из узких щёлочек. Всё лицо стражники разукрасили в кровоподтёки и синяки, они едва начали заживать. Всем видом он напоминал гигантского ребёнка, которого сильно выпороли за непослушание. Петжко же, уронив голову на грудь, и пребывая в онемении и ступоре, смотрел в одну точку перед собой, не реагируя на происходящее вокруг. Друг с другом они не разговаривали. Оба разбойника были также закованы в цепи и одеты в порванные рубахи.
Меньше всех повезло Мольху. Когда его выдернули из околотка и объявили, что повесят, тот стал сквернословить и материться, костеря стражников последними словами. Графа до предела возмутило то, что его вешают, как последнего разбойника, а не рубят голову, как человеку благородного происхождения. Ещё его взбесило, что на него надели рваные обноски, а не одежду, соответствующую статусу. Но особенно возмутило, когда ему вознамерились предусмотрительно заткнуть рот кляпом, дабы не сказал чего лишнего по дороге. Это хоть и с трудом, но было со злобным смехом и оскорблениями, что никакой он не граф, а наёмник из черни, осуществлено. И вот теперь он, погрузившийся в горесть и отчаяние, ехал позади двух бандитов, словно оставленный судом на десерт, самый важный преступник, которому будет уделено особое внимание. Сыскарь всю дорогу пытался угадать, что же было написано в признательных листах, которые он подписал под пытками, ведь ему так и не дали их прочесть. Попутно в его голове крутились расплывчатые образы: "Подсолнухи, книжный шкаф... Откуда взялся этот бред?".