Битва
Шрифт:
Все началось с Кандинского. Идущие по его стопам фотографы принялись разрабатывать и изучать скрытые возможности макросъёмочных линз, делая снимки лишайника, мха и миксомицетов. Эти снимки напоминали картины абстракционистов. Предфрактальное распознавание основополагающих принципов микроскопического мира представляло собой зрительный эквивалент того парня, которому первому пришло в голову, как использовать заостренную щепку, вдавливая ее во влажную глину, чтобы создать клинопись — и получить возможность проследить, все ли исправно платят десятину. Настоящий прорыв, в котором трудно было
А сейчас, по аналогии, у нас появилась МУЗА, благодаря которой мы собственными глазами можем узреть значимость микроэволюции — так что отныне прорыв может случиться в любое время и в любом месте. Хотя бы здесь и сейчас, в квартирке Мэдди, когда дождь потоками низвергается на зеленовато-белый полосатый навес расположенного внизу «Беннигана». Мэдди не прекращала сражаться с данными, даже разыскивая под диваном свою левую туфлю. Туфля соизволила найтись, завернутая в мантию из пыли и шерсти.
— Наступит такой день, когда от всей этой мешанины останется одна лишь чистая математика, — пробормотала она, чихнув.
Должно быть, по чистой случайности Мэдди мигнула, и фокус сместился, потому что ни с того ни с сего вместо замысловатых переплетений химического взаимодействия ее принялись бомбардировать алгоритмы, описывающие поведение клеток. Мэдди уменьшила мощность входящих сигналов, вызвавших у нее тошноту, но из любопытства сохранила этот новый ракурс. Теперь она слышала/видела/чувствовала/обоняла данные, наложенные на утреннюю атмосферу дома с его запахом несвежего дыхания.
Бонус прошествовала из ванной комнаты, так и не сняв свою малышовую пижаму. Она подразнила кота игрушечной удочкой с перышком на конце.
— Мамочка, а что было до Чистой математики?
— Грязная математика, милая. Повсюду разъезжали самосвалы с рабочими-строителями и расхаживали важные парни, засунув за ухо карандаши. Существовали всевозможные сметы, аэронавтика с ее расчетами, схемы информационных потоков и другая мудреная заумь. — Мэдди, опустив голову, замолчала, привлеченная активностью астроцитов — звездообразных клеток в коже Менискуса. — Дизайном занимались в свободное время, ему обучали на курсах для взрослых какого-нибудь Уильяма Патерсона, наряду с бальными танцами и искусством флористики. Всего лишь безобидное увлечение. На рынке он тогда еще не ценился. Так продолжалось до тех пор, пока мы не обнаружили, что именно мода — двигатель эволюции — испокон веков была.
— Мода, — повторила Бонус. — Мам, как думаешь, в Медоулэндз крысы живут?
— Да, скорее всего их там хоть пруд пруди. А почему ты спрашиваешь?
— Волк должен что-то есть.
— Лучше бы он слопал ту проклятущую мышь в лаборатории, — пробормотала Мэдди, усиливая мощность МУЗЫ. Как оказалось, у Менискуса росли не только ногти на руках. Астроциты тоже менялись — они развивались в нейроны.
Матерь божья!
Бонус проговорила, с трудом сдерживая рыдания:
— Какая жестокость! Как ты можешь быть моим материнским клоном,
— А как ты можешь быть моим дочерним клоном, когда так и норовишь при любой возможности сделать все по-своему и швырнуть мое доверие обратно мне в лицо?
— Ненавижу тебя!
— Ешь завтрак.
— Можно мне взять пирожное «Поп-тарт»?
— Только если оно органического происхождения. Наркотические пирожные для меня.
— Боже, не могу поверить, что в этом доме царят двойные стандарты!
Мэдди пропустила слова Бонус мимо ушей. Она снова и снова проигрывала дорожку с интересующими ее данными. В организме взрослого человека астроциты существуют в скрытой форме. В решающие периоды развития они могут видоизмениться в нейроны, но еще никогда такого не было, чтобы человек выращивал клетки мозга в собственной коже в нормальных условиях.
Одна только мысль о нейронах, развивающихся в кожной ткани Менискуса, заставила Мэдди передернуться от отвращения. Вот где собака зарыта, подумала она. Кризис Менискуса не имел никакого отношения к СЕ. Или к Бонус. Менискус неделями подготавливал для этого почву. Она просто упустила это из виду, потому что астроциты оказались большими, если сравнивать их с другими веществами — взять хотя бы молекулы серотонина! — такими большими, что Мэдди попросту не увидела их. Но они росли, в противовес всем закономерностям развития взрослого человека, превращаясь в этакий придаток его центральной нервной системы. А потом в один прекрасный день нагрянул незваным гостем ложный раздражитель — и новая система заработала на полную катушку.
— Ты ничего с ним не делала. Просто ты запустила механизм, — тихо произнесла Мэдди, обращаясь к Бонус, но едва ли та что-нибудь услыхала. Бонус уже успела скрыться на кухне. Мэдди заговорила громче. — Бо, можно тебя спросить кое о чем?
— А можно мне поиграть с клейкой тянучкой после того, как я закончу свое математическое приключение?
— Надеюсь, ты не собираешься снова устроить возню с Зумом? Потому что ветеринар грозится донести на меня в Американское общество защиты животных, если история повторится.
— Это твой вопрос?
— Что?
— Ты сказала, что хочешь спросить меня о чем-то.
— Да, верно. Меня интересует, что ты сказала моему подопытному тогда в лаборатории. Мне известно, что ты дала ему свой волчий зуб — а он очень ценный и особенный, чтобы дарить его кому попало, Бонус.
— Он мой. Кому хочу, тому и даю. Ой, горячо как!
— Бонус, положи пирожное на тарелку и перестань уходить от ответа. Что именно ты сказала Менискусу?
— Я уже говорила тебе. Я сообщила Менискусу о его правах. Хотя особого интереса это у него не вызвало.
— Но он заговорил с тобой, Бо. Ты хоть понимаешь, как это важно?
— Он не сильно разговорчивый. Хочешь, я поговорю с ним снова?
— Нет! Ни в коем случае. И вомни, ты дала обещание больше туда ни ногой! Лучше тебе его сдержать, а то не поздоровится.
— Как пожелаешь, — прошамкала Бонус, набив рот пирожным.
— Я просто пытаюсь понять, не было ли чего-нибудь такого в твоих словах, что могло бы оказаться искрой. Или же дело было в тебе самой. Ты ведь знаешь, он едва не умер в тот день.