Битва с богами

Зверев Сергей Иванович

В ампулах был «голубой иней» — экспериментальный яд, вызывающий паралич нервной системы и смерть в течение минуты.

Наружка сумела удержаться за человеком, который принес нашим клиентам портфель с ампулами, — им оказался ранее судимый Шамиль Камаев. Мы быстро обустроили его в одной из камер площадки номер один. И он моментально потек. Признался, что был посредником в торговле отравляющими веществами. Вышли «правдолюбы» на него через третьих лиц.

Мы узнали от Камаева интересные схемы подпольной торговли запрещенными химикатами и ядами. Информация была серьезной и нуждалась в отработке.

Но это была совершенно другая тема. Общался Камаев только с толстяком. И ничего про покупателей не знал…

Дознаватель, ведущий допрос толстяка, наконец не выдержал:

— Слушай меня внимательно, господин Никто. Тебя пока гладят по шерстке. И задают вежливые вопросы. Но так не будет продолжаться вечно.

— Я требую адвоката, — совершенно равнодушно произнес задержанный.

— Могу предоставить только палача… Пойми, ты все равно нам все расскажешь. Даже то, что сам не помнишь. Но решай — сделать это добровольно и остаться целым. Или сделать то же самое, только с раздробленными костями, раздавленной мошонкой и в наркоте по самые уши. Выбирай, сучонок.

— Мое тело — делайте с ним, что хотите, — неожиданно в голосе задержанного появились живые нотки. — Но душу мою вам не получить.

— Ты не представляешь, как разжижают мозги психотропные препараты.

— Дума моя принадлежит Всевышнему. И вашей власти над ней нет, — отрубил допрашиваемый.

— И все-таки подумай. Мы еще вернемся к этому разговору.

Куратор выключил видеозапись.

— Голем, — сказал я. — Человек из глины.

— Ничего, — произнес с угрозой Куратор. — Мы его сломаем. Сейчас специалисты изучают его психику и линии возможного надлома. Только время поджимает. Сколько его у нас осталось?

— Времени, чувствую, мало, — сказал я. — Этот чертов яд…

Изъятого нами «голубого инея» не так много, чтобы отравить всю Москву. Но на несколько тысяч душ хватит.

Получается, «правдолюбы» готовят масштабную диверсию. И мы не знаем — где и когда. А на пути к знанию стоит толстая черепушка этого негодяя. Как узнать, что скрыто в этой голове? Как вскрыть эту кладезь жизненно необходимой нам информации?

— Он все расскажет, — будто сам себя убеждая, произнес Куратор. — И очень скоро.

Его бы устами да мед пить…

Наши камеры на базе — это вам не обычный полицейский изолятор и даже не спецтюрьма в Лефортово. У нас нет надзирающих прокуроров и инструкций. Нет прав человека — всего лишь голая целесообразность.

От фанатиков можно ждать чего угодно — что они порежут вены, разобьют голову о стену. А голова эта была нам пока нужна. Поэтому задержанный, учитывая некоторые особенности его психики, был спеленут по рукам и ногам. И не имел возможности напасть на кого-либо или причинить себе ощутимый вред.

Казалось, он не может сделать ничего.

Но он сделал.

Я уже собрался отбыть с конспиративной квартиры, как у Куратора зазвонил телефон.

Лицо моего руководителя вытянулось.

— Какого черта? — крикнул он. — Как допустили?! Готовьтесь к разбору полетов!

Кинув на стол телефон, он воскликнул:

— Только что задержанный откусил себе язык. И умер от кровопотери и болевого шока.

— Японцы называют такой способ самоубийства верхним

харакири, — вспомнил я.

— Вот не привыкли мы играть так, — покачал головой Куратор.

— «Правдолюбы» начисто лишены инстинкта самосохранения.

— Зато охотничьи инстинкты у них переразвиты… 

Глава 21. Сетевой рэкет

Робин позвонил мне через четыре дня после самоубийства задержанного боевика.

— Я нашел человека, — послышался в наушнике гарнитуры сотового телефона его голос. — У него есть информация по «правдорубам».

Робин живет под маской мелкого бизнесмена, имеющего свой небольшой гешефт с хозяйственной деятельности вокруг Министерства обороны. Узкие круги знают его как удачливого подпольного торговца оружием, который может достать все за вполне приемлемую цену. Круг общения в мире криминала у него очень широкий. Равно как и среди тех, кто соприкасается каким-то образом с криминалитетом — службы безопасности разных контор, частные сыщики, коррумпированные до полной потери человеческого облика чиновники и военные. А так как все они считают его за своего, то он порой узнает много интересного.

— Что за информация? — заинтересовался я, поворачивая руль и притираясь между маршруткой и трамваем — как раз пробирался через запруженный машинами центр.

— Никакой особой конкретики, чтобы кого-то брать и хватать. Но кое-какие моменты проясняет. Человек согласен встретиться.

— Что за человек?

— Начальник службы безопасности «Гигант-инвеста». У нас по железу общие интересы были. Будешь с ним встречаться?

— Это не подстава?

— Человек надежный.

Два варианта — или заставить Робина снять всю информацию. Но это не очень хорошо. С человеком мне нужно говорить самому, чтобы на месте определиться. Никто лучше меня не может оценить перспективу — у меня чутье, а Робин сам не справится. Но это означает светить свое лицо неизвестно перед кем, что для «перевертыша» очень нехорошо.

Но ситуация слишком острая. И этот яд — «голубой иней». В любой момент он может влиться в кровь моих соотечественников. В любой момент может взлететь на воздух очередной храм.

— Хорошо, — решился я. — Встречаемся…

Я срисовал машину Робина на Красной Пресне. Он прибыл на синем скромненьком «Рено Меган Грандтур». В салоне кроме него сидел пассажир, которому там явно было тесно.

Где-то полчаса Робин крутился по узким московским улочкам, я старался не выпускать его из виду. Мне нужно было определить, не находится ли он под контролем.

Я убедился, что «хвоста» нет. Если бы был на его машине маячок, то у нас есть соответствующие детекторы, которые молчат. Значит, Робин и его спутник чисты и готовы к встрече.

«Рено» остановился в точке рандеву около Дорогомиловского рынка. Я затормозил в двух кварталах. Для очистки совести ходил кругами еще минут десять. Меня ничего не насторожило.

Подойдя к «Рено», я устроился на заднем сиденье. За рулем сидел Робин, рядом с ним возвышался здоровенный лысый битюг лет сорока — по виду типичный браток начала девяностых, одетый, правда, в тщательно выглаженный костюм и без цепей, перстней и иных профессиональных аксессуаров.