Без лица

Кунзру Хари

На обратном пути наваб еще меньше похож на правителя. Он никогда не задерживается в зенане и обычно покидает ее торопливо, почти бегом. На лице его царит безвольное и болезненное выражение. Патаны незаметно пихают друг друга локтями, хиджры смотрят в пол, и уныние, нависшее над дворцом, становится еще немного тяжелее.

Пран начинает отчаиваться. Он пойман в ловушку Фатехпура; он попал не в сердце его, но в его кишки, как желчный камень или нечто, проглоченное по ошибке. Он совершенно одинок и лишен кого-то, кому было бы до него дело. Когда однажды вечером он узнает, что Флауэрс снова собирается привести майора в Китайскую комнату, он разбивает зеркало и глубоко погружает один из осколков в свое запястье.

Кто-то

слышит грохот. Вскоре вокруг суетятся хиджры, перебинтовывают Прану руку и поят его горячим чаем. На мгновение он думает, что его уложат в постель или позовут хакима [65] , но вместо этого его бросают на кровать в Китайской комнате, куда, как и прежде, Флауэрс приводит майора Прайвит-Клэмпа и закрывает дверь. Пока Пран одурело смотрит вверх с постели, майор пьяно клонится к нему, бормоча «Мой красавчик», мрачнеет и валится на пол в обмороке. С признательностью Пран утрачивает контроль над собственным сознанием. Его будит Фотограф, который, просунув голову сквозь люк, кричит, чтобы Пран снял брюки с майора. Услышав шум, майор приходит в себя и замечает Фотографа прежде, чем тот успевает закрыть люк. Ошарашенный и временно утративший память, Прайвит-Клэмп нашаривает дверную ручку и, шатаясь, выходит в коридор, который тут же путает с сортиром. Спустя несколько минут, существенно облегчившись, майор отправляется на поиски водителя.

65

Хаким — лекарь.

На следующий день Флауэрс сообщает, что майор ничего не помнит о подробностях вечера.

Но Пран — он помнит. Из бессвязных речей майора он, слово за словом, вылавливает некие сведения, и они западают ему в душу. Вот уже десять лет, как умер отец наваба, а у Фатехпура как не было, так и нет наследников. Может ли наваб сделать своим наследником другого?

— Он хочет усыновить мальчика, но для этого ему нужно одобрение британцев. Они не любят его, потому что говорят, что он против Раджа и хочет построить мусульманский халифат и убить всех неверующих.

— А он хочет?

— Конечно. Британцы предпочитают принца Фироза, потому что он носит галстук и пообещал им построить заводы. Окончательное решение — в руках страдающего одышкой майора Прайвит-Клэмпа.

Так, значит, именно майор Прайвит-Клэмп обладает полномочиями, чтобы определить порядок наследования. Все становится на свои места.

Щелк-щелк.

________________

На несколько недель Пран предоставлен самому себе. И все это время напряженно пытается понять, что происходит вокруг него. Постепенно политика дворца проясняется. Принц Фироз окружает себя постоянно меняющимся набором европейцев — около дюжины человек в каждый отдельно взятый момент. Иногда среди гостей появляются британские чиновники, но большую часть времени это женщины свободного поведения и плейбои, обеспечивающие покоям принца состояние бесконечной вечеринки. По сравнению с этим трудно придумать что-либо более контрастное, чем фракция наваба. Эти придворные посещают богослужения и приглушенными голосами говорят о махди [66] , который в один прекрасный день сметет врагов ислама и развеет их по ветру, как облако пыли. Они обсуждают святые места на Ближнем Востоке и вступление на афганский престол эмира Амануллы. По вечерам, когда джазовый граммофон соревнуется с криком муэдзина, напряжение становится почти осязаемым, и хиджры бегают по делам с низко опущенными головами, опасаясь за свое будущее.

66

Махди — мусульманский мессия, спаситель.

Затем Флауэрс присылает сообщение о том, что

Прайвит-Клэмп снова хочет видеть Прана. К отчаянию заговорщиков, майор отказывается прийти в Китайскую комнату. Вместо этого он просит, чтобы мальчика доставили к нему в британскую резиденцию. Территория резиденции охраняется. На составление плана нет времени. Хваджа-сара неохотно упаковывает Прана в один из автомобилей наваба и шипит, чтобы тот делал все, что ему скажет майор, а по результатам отчитался. На этот раз фотографий не будет.

Резиденция находится в некотором отдалении от городских стен Фатехпура. Как подобает старшему представителю королевской власти, майор Прайвит-Клэмп живет достойно. Его просторный двухэтажный особняк в тюдорском стиле расположился на нескольких акрах земли, добросовестно лелеемых отрядами садовников и засаженных английскими цветами. Где-то в глубинах сада бродит миссис Прайвит-Клэмп. Еще где-то скрыт ряд кабинетов, периодически используемых секретарями и младшими государственными служащими. В одном из них, в который не может заглянуть жена, майор Прайвит-Клэмп организовал встречу со своим юным посетителем.

Прана высаживают на благоразумном расстоянии от задних ворот, и хиджра ведет его к боковому входу. Майор отзывается на стук хриплым голосом. Он возвышается за столом в своем замечательном мундире, пуговицы которого сейчас расстегнуты. На его голове надета мятая корона из зеленой гофрированной бумаги — воспоминание о религиозном празднике, который отмечали сегодня британцы. Майор потеет, и дешевая краска начинает стекать с короны, пачкая ему лоб. Перед ним — стакан и полупустая бутылка отечественного виски «Хайлэнд Пэддок», произведенного в Калькутте знаменитой фирмой братьев Банерджи.

— Содовая закончилась, — комментирует майор, когда за Праном закрывается дверь.

Пран гадает, не значит ли это, что он должен принести содовой. Он вопросительно смотрит на дверь. Майор трясет головой:

— Нет-нет. Я и так уже чертовски пьян.

Пран продолжает стоять. Странно… он охвачен смущением.

— Я неплохой человек, знаешь ли, — говорит майор, вытирая свой луковичный нос тыльной стороной ладони. — Я не какой-нибудь там дегенерат.

Затем он взрывается, стуча кулаком по столу:

— О боги, боги! Как я должен с тобой беседовать? Ты посмотри, в какой маскарадный костюм они тебя засунули! Ты должен быть парнем, а не девчонкой, черт возьми!

Похоже, он пытается собраться с мыслями.

— В тебе есть английская кровь. Точно говорю. Где… нет-нет, я передумал — я ничего не хочу знать.

Он наливает себе большую порцию виски.

— Счастливого Рождества, — говорит он. И снова, как бы проверяя слова: — Счастливого Рождества.

На некоторое время он замолкает, затем, к удивлению Прана, говорит:

— У меня для тебя есть подарок.

Возле окна, на потрепанном плетеном стуле, лежит большой сверток в коричневой бумаге. Майор нетерпеливым жестом приказывает Прану открыть его. Внутри обнаруживается набор английской одежды: короткие штаны, белая рубашка из хлопковой ткани, шерстяные чулки до колен с подвязками, чтобы удерживать их наверху. Там же лежат галстук и берет, оба довольно старые, украшенные одинаковым узором из голубых и винно-красных полосок.

— Теперь, по крайней мере, ты не будешь выглядеть как циркач. Ну, чего ты ждешь? Надевай.

Несколькими минутами позже Пран одет как английский школьник, только без ботинок. Голые доски пола шершавы под ногами. Одежда пришлась впору, хотя воротник туговат.

— Хорошо, — бросает майор, его глаза блестят. — Очень хорошо. У нас больше не будет этих языческих одеяний. Это были мои цвета, понимаешь. Цвета школы. Нужно было играть, по крайней мере, в одной ведущей спортивной команде, чтобы получить такой галстук. — Он ждет, пока эти слова осяду!’. — Я играл в четырех.

Пран кивает, чтобы показать, что впечатлен.