Без лица
Шрифт:
— Иди к дьяволу, — отвечает тот невнятно.
Хваджа-сара поворачивается к Прану:
— Познакомься с мистером Джонатаном Флауэрсом, уважаемым членом первоклассной Индийской политической службы [60] . Он — один из лучших младших офицеров майора Прайвит-Клэмпа. Если майор Прайвит-Клэмп спросит тебя, ты должен сказать, что он привел тебя сюда и спрятал в зенане. Ты понимаешь?
Пран кивает.
— Господи Иисусе, — повторяет англичанин; похоже, он вот-вот заплачет.
60
Индийская
Диван хмуро смотрит на Прана:
— Это он? Я надеюсь, он стоит этих денег. Где, ты сказал, ты его взял?
— В Агре, — заискивающе говорит Хваджа-сара.
— Отлично, — удовлетворенно говорит Фотограф. — То, что нам нужно.
— Хозяин борделя уверяет, что его как следует обучили.
— И он, конечно, красавчик…
— Я взял лучшее из того, что у них есть.
Губы Прана внезапно пересыхают. Он переводит взгляд с одного лица на другое. Сдвоенные диски очков Фотографа; лощеные щеки Флауэрса; камень в тюрбане дивана — неприязнь отражается от них. Что ждет его?
Флауэрс снова произносит, на этот раз жалобно:
— Но вы не можете заставить меня сделать это.
Фотограф качает головой:
— Мистер Флауэрс… Как долго уже вы состоите в Политической миссии? Восемь месяцев? Девять? У вас здесь комфортабельная жизнь. Разумеется, вы никогда не раздумывали, принимать ли гостеприимные приглашения принца Фироза — поло, охота, теннис, вечеринки с особыми фильмами. Вы человек холостой. Естественно, у вас есть желания. Но ваш способ развлечений был, согласитесь… несколько своеобразным. Вам, похоже, не помешает очередное напоминание.
Он достает большой конверт из манильской бумаги и вытягивает оттуда пачку фотографий. Пран не может различить, что на них изображено, но Флауэрс очевидно впечатлен. Он издает жалобный стон и начинает биться лбом о столешницу. Диван с отвращением смотрит на это и бормочет на урду что-то о мужчинах, не-мужчинах и маленьких девочках.
— Щелк-щелк, — говорит Фотограф, с гордостью глядя на то, что, несомненно, является делом его рук. — Согласен, сэр, это выглядит антисанитарно. Вы уверены, что у правительства Индии нет никаких законодательных актов, направленных против подобного? Хотя вы, ребята, и едите, и подтираетесь одной рукой [61] . Я полагаю, это как-то взаимосвязано.
61
Индийский обычай требует, чтобы человек использовал одну руку исключительно для грязных дел (в частности, гигиенических процедур), а другую — только для чистых дел (еда, рукопожатия, прикосновения). Грязной рукой считается левая, чистой — правая.
— Хорошо, хорошо, — стонет Флауэрс. — Только уберите эти чертовы фотографии подальше. Я сделаю это.
— Естественно. Вы скажете майору Прайвит-Клэмпу, что доставили сюда мальчика. Он будет ждать в Китайской комнате. Потрудитесь сказать именно то, что вам велено. Благодарю вас.
Флауэрс поднимается из-за стола. Фотограф идет за ним:
— Я составлю вам компанию, мистер Флауэрс. Мне нужно взять оборудование.
Диван безапелляционно
Пран не знает, что ему думать о разговоре в зеркальной комнате. Непохоже, чтобы его благополучие сколько-нибудь серьезно заботило этих людей. Может быть, они приняли его за кого-то другого. Вероятно, ему следует уйти. Он тихонько высказывает это предположение Хваджа-саре, который дает ему оплеуху и говорит, что, если он попытается сделать нечто подобное, его затравят собаками. Пран, подумав, решает, что рисковать, пожалуй, не стоит.
На обратном пути к зенане в одном из коридоров дворца раздается какой-то шум. Хваджа-сара прячет Прана, затянув его за статую мраморного дискобола, и в ту же минуту мимо проносится абсолютно обнаженная европейская девушка на велосипеде, на руле которого опасно балансирует зеркало. На лице Хваджа-сары написано отвращение.
— Видишь, с чем нам приходится бороться? — бормочет он — больше самому себе, чем Прану. — Почему этот щенок думает, что способен управлять Фатехпуром?
По возвращении в зенану он садится на корточки у низкого стола, уставленного разнообразными горшками и закупоренными склянками. Длинные, как у обезьяны, пальцы орудуют пестиком и ступкой, подсыпая понемногу из одного контейнера, затем из другого и смешивая результат в единый красный порошок. Пран шуршит своим сари, нервно переминаясь с ноги на ногу. Может быть, спрятаться? Или спуститься наружу по внешней стене?
— Что за ребенка они мне привезли? — ворчит Хваджа-сара. — Почему я все должен делать сам?
Он (она?.. оно?..) вытаскивает из складок одежды маленький мешочек. Когда она (оно?) погружается в объемистую черную шаль, ее пол стирается, отступает на задний план, оставляя за собой лишь нейтральное, неопределенное существо. Пран задается вопросом: может ли Хваджа-сара стать невидимым? Сейчас, за исключением рук, перед ним всего лишь неопределенная кучка тряпок. Он? Оно?
А пока что ловкие, как у карточного шулера, пальцы вытаскивают маленькую жемчужину, бросают ее в ступку и размалывают.
— Это готовится аша, напиток принцев. Я смешал, — говорит евнух, — в этой чашке тридцать семь ингредиентов, и это отняло у меня больше времени, чем должно тратить на кого-либо, не принадлежащего к королевской семье, не говоря уже о существе без матери-отца вроде тебя. Теперь пей. Ну же…
Пран колеблется, вспоминая последствия особого ласси Ма-джи. Но при взгляде на изогнутый нож в руках евнуха он решается и пьет. Будь что будет… Аша на вкус острая и горьковато-сладкая. Отнюдь не противная. Отнюдь.
Китайская комната, вопреки ожиданиям Прана, вовсе не декорирована фарфором и шелками. И изображений драконов или женщин с зонтиками здесь нет. Нет и окон. Все абсолютно черное. Стены, пол, потолок и те немногие предметы мебели, которые находятся в комнате, либо покрыты лаком, либо окрашены в тот же смолисто-черный цвет. Простой деревянный стул стоит перед столом. На столе разложены письменные принадлежности, несколько старых словарей и стопка маленьких плиток с китайскими иероглифами на одной стороне и английскими буквами на другой; то, что, скорее всего, осталось от какой-то словесной игры. В центре, занимая главное место в декорациях, стоит обширная кровать. Она выглядит зловеще.