Без лица

Кунзру Хари

Даже с учетом того, что аша притупляет чувства Прана, его переживания все еще болезненны. Будто поваленное дерево молотит его по спине. Но все это происходит словно на расстоянии, и сигналы боли, долетающие до его мозга, похожи на праздничные открытки: краткие, запоздалые и милосердно оставляющие в тени реальные чувства отправителя. Его голова втиснута в пыльные черные простыни, так что он не может видеть багрового лица мужчины, который трудится за его спиной. Однако он осознает, что ритм ударов прерывается ритмом шлепков по ягодицам и регулярными охотничьими выкриками в полный голос. По мере того как возбуждение майора нарастает, «Ату!» сменяется «Оп! Оп! Оп!», и кровать стонет от усилий сохранить структурную целостность.

Возможно,

у кого-то появится соблазн рассмотреть ситуацию в политическом аспекте. В конце концов, это первый прямой контакт Прана с системой имперского управления. Садисты, матери уязвимых девочек-служанок или люди с явной склонностью к возмездию предпочтут назвать это космической справедливостью. Согласно традиции последствия поступков этой жизни будут ощутимы только в следующей, когда быстрая межинкарнационная сверка перемещает нас по эволюционной счетной доске вниз, к бабочке-большеглазу, собаке и рыбе, или наверх, к брахманности [62] и итоговому выходу из цикла действий и страданий. Учет деяний Прана происходит с необычайной скоростью.

62

Брахманность — философский термин; слияние с Абсолютом, достижение «души мира» (брахмана) и выход из цикла реинкарнаций.

Пьяный, слабый сердцем и хронически одышливый майор не годится на роль сексуального гиганта. Время от времени ему нужна передышка, и именно в одну из таких пауз Пран замечает, что в неприметной черноте дальней стены Китайской комнаты приоткрылась крышка люка. Спустя мгновение объектив складной фотокамеры высовывается из отверстия вместе с рукой, придерживающей маленький металлический лоток с порошком магния. Как по сигналу, майор решает продолжить свои действия, но, вспотев от сексуального усердия, принимает внезапное тактическое решение и освобождается от своего мундира, отбрасывая его прочь с энергичным «Улюлю!». Именно в тот момент, когда встревоженный Фотограф изготовился сделать снимок, обзор ему закрывает мундир; нога Фотографа соскальзывает с табуретки, и смесь для вспышки рассыпается по всему его ачкану.

Ощущение свежего воздуха в подмышках — тот самый стимул, который нужен майору, чтобы закончить его труды, и он достигает кульминации с душераздирающим воплем. По мере того как его мозг наполняется отрезвляющими гормонами, майор начинает оценивать ситуацию критическим взором. Что он тут, черт побери, вообще делает? Неуверенность разрастается в угрызения совести, угрызения совести — в чувство вины, а вина — в панику. Он застегивается так быстро, как только может, и покидает поле битвы. Будучи хорошо воспитанным человеком, на полпути к двери он решает, что должен отблагодарить парнишку каким-нибудь жестом. Рукопожатие выглядит не вполне уместным.

— Ты хорошо поработал, мой мальчик! — хрипло возвещает он. — Продолжай в том же духе!

Когда дверь закрывается, ослепительная вспышка озаряет открытый люк, как траншею под ночным артобстрелом. Мимолетный образ Фотографа, в отчаянии пытающегося стянуть с себя тлеющую одежду, затемнен клубами дыма, который опускается на Прана, окутывая его одеялом едкого сумрака.

________________

Когда действие аша выветривается, Прана охватывает чувство отвращения. Ошеломленный, опечаленный и оскверненный, он лежит на постели, пытаясь нарастить защитную оболочку вокруг того, что только что произошло. Через какое-то время пара хиджр появляется сквозь дымку. Они ведут его назад в зенану, где Фотограф, с дырой во всю грудь на парчовом ачкане, спорит с диваном.

— Ты неумеха! — бушует диван. — Что нам теперь делать?

— Он ничего не видел, — вставляет Фотограф, робко теребя подпаленную бороду. — Я в этом уверен. И мальчиком он доволен. Мы просто договоримся с Флауэрсом еще раз привести его.

Хваджа-сара суетится вокруг них, выталкивая придворных, умоляя спорщиков приглушить голоса.

Прану указывают на небольшой альков, где он падает на соломенный тюфяк и уплывает в беспокойный сон. Теряя и обретая сознание, он слабо пытается составить хоть какой-нибудь узор из того, что с ним случилось, понять, как же гордый сын, еще недавно лежавший на крыше отцовского особняка, дошел до такого. Свернувшись клубком, он утешительно закладывает руку между бедер. По крайней мере, это пока в безопасности. Что касается остального, ни в чем нет ни малейшей уверенности.

На следующее утро хиджры отправляют его работать. Он метет полы, и кайма непривычного сари волочится за ним по полу, а чоли высоко задирается над его спиной. Он полирует медную посуду, драит сковородки и выбирает камешки из риса. Пол — первое, что он когда-либо мел. Кастрюли — первое, что он когда-либо скреб. Ступни, которые он гладит (ступни хиджр, с серебряными браслетами на щиколотках и длинными загнутыми ногтями), пошевеливают пальцами, чтобы напомнить ему: все в жизни стало с ног на голову. Он исполнен стыда, но не может найти слова для жалобы. С каждым взмахом метлы Пран Натх Раздан уменьшается в размерах. На его месте, тихая и покорная, возникает Рухсана.

День за днем Пран ждет, когда его снова позовут в Китайскую комнату. Повестка не приходит, и на несколько недель его существование ограничено крошечными, стесненными пространствами комнат для евнухов. У него нет доступа ни в мардану, мужское крыло, ни собственно в зенану. Он — Рухсана, болтающаяся между мирами.

Время идет. По ночам Пран лежит без сна в своем маленьком алькове, лишенном дверей, возле спальни Хваджа-сары. Он хочет составить план побега. Ситуация выглядит безнадежной. В предрассветные часы он слушает пронзительные всхрапывания престарелого евнуха и пытается думать. Куда идти, если сбежать? Ему придется преодолеть немало миль по стране, без денег и друзей. Каковы гарантии, что где-то еще будет лучше, чем здесь? Ночь за ночью он прокручивает этот цикл, как молитвенное колесо, в окружении тяжеловесной неподвижности Фатехпура.

Во дворце незримо пульсирует некая меланхолия. Определяется основной ритм жизни зенаны, сердцебиение, лежащее в основе всех прочих мелких фибрилляций: визиты наваба. Они нерегулярны и внезапны, но ритуал всегда один и тот же. Первый знак — бегущий со всех ног гонец, который тормозит в дворике хиджр. Сразу же кто-то спешит в комнату с гонгом — помещение в верхнем этаже, зарешеченное окно которого смотрит вниз, на дворик у входа в зенану. Ударяют в огромный гонг, и маленькая комната, выступающая в роли резонатора, извергает низкую густую отрыжку звука. Звук вибрирующе распространяется по всему крылу, заставляя его обитателей оживиться и совершить поспешный туалет. К тому времени как появляется сам наваб в сопровождении нескольких чобдаров [63] и телохранителей, воцаряется выжидательная тишина.

63

Чобдар («человек, несущий жезл») — придворный, обязанный возвещать о приходе правителя.

Прану, тайно подглядывающему через решетку комнаты, худой мужчина в богатых одеждах вовсе не кажется похожим на правителя. Шелка, джодхпурские туфли, усыпанные каменьями, нити жемчуга и перстни размером с перепелиные яйца кажутся менее достоверными знаками власти, чем элементы какого-нибудь особенно дорогого маскарадного костюма. Телохранители лишь усиливают ощущение несоответствия. Несколько огромных патанов [64] , великанов с бородами, окрашенными хной, возвышаются над навабом, заставляя его выглядеть еще тщедушнее, чем он есть. Пока хозяин пребывает в зенане, патаны стоят на страже у входа, почесываясь и кокетничая с хиджрами, а хиджры строят глазки в ответ.

64

Патаны — другое название народа пуштунов.