Беверли-Хиллз
Шрифт:
– Все это бред, Кристина. Сплошной обман. Она фальшива насквозь, от нее исходит зло! Вспомни, что она пыталась проделать с беднягой Ливингстоном. Если бы не Роберт, Франсиско непременно бы отдал концы, опозоренным на склоне лет. Я не могу поверить, что ты говоришь искренне.
– Для тебя все только белое и черное, Паула. А есть еще и то, что лежит за пределами твоего и моего понимания. В жизни нет ничего очевидного, все только лишь кажущееся нам. Я считаю Каролин выдающейся личностью. Вопреки всем, кто старался потопить ее, она выплыла и возродилась в новой жизни. И папа, и ты, да и
Кристина чувствовала, что наговорила много лишнего, но не жалела об этом. Несмотря на то, что отец и Паула рассказали ей о попытке шантажа, она отказывалась принимать их доводы и решительно отвергала все обвинения в адрес Каролин.
– Я не знала, что ты приверженница Движения, – Паула нахмурилась.
– Я не вступала в Движение. Я просто считаю, что Каролин взялась за благое дело и открыла нам путь в неизведанное. – По тону Кристины можно было понять, что она не прочь сменить тему.
Паула прошла в ванную комнату. Более чем где-либо в других помещениях, здесь разгулялась фантазия дизайнеров. Кроме самой ванны, предусматривалась вдобавок отдельная душевая кабина для сухой и влажной сауны. В мраморные стены кабины были вмонтированы разнообразные приспособления для водного массажа.
Над ванной в мраморном алькове, словно в волшебной пещере, хранилась парфюмерия ведущих мировых фирм, а в изящные углубления в мраморе заливалось жидкое мыло от Диора.
– Во сколько нам обошлось оформление этого номера, Кристина?
– Почти в семьдесят пять тысяч.
– Пока он выглядит на эти деньги. Подготовимся к тому, что набежит еще двести двадцать тысяч, – сказала Паула.
– Вряд ли кое-кто найдет время провести здесь медовый месяц, несмотря на такие затраты, – вдруг высказалась Кристина с явным намеком.
Паула невольно покраснела. Прошли три мучительно долгих дня с тех пор, как Роберт одарил ее поцелуем, и больше она не услышала от него ни слова. Его молчание доводило ее чуть ли не до безумия, но она не собиралась признаваться в этом Кристине.
– Запомни хорошенько, Кристина: мы с твоим отцом просто друзья. – Паула постаралась выдать свою самую открытую улыбку. – Но не думай, что Америка позволит ему замотать свой медовый месяц, если он, конечно, когда-нибудь женится. Начнется настоящая революция, – тут Паула искренне засмеялась, – и я ее возглавлю…
Кристина присела на кровать и несколько раз подпрыгнула, пробуя ее мягкость.
– О'кей. Скажи мне правду. Каков он… в деле?
– Кристина!
– Ответь! Мы ведь подруги.
Кристина оживилась, предвкушая услышать что-нибудь пикантное.
– Кристина, ты просто невозможна! Речь идет о твоем отце! – Паула делала вид, что не относится к разговору всерьез, и смехом прикрывала смущение.
– Все-таки в чем же суть дела? В количестве или в качестве? – Кристина хихикнула, как школьница.
Паула угрожающе замахнулась на нее подушкой.
– Или качество не так важно, как размеры? – давясь хохотом, Кристина перекатилась через кровать, уклоняясь от прицельного удара.
За считанные секунды образцовый порядок
Появление Роберта Хартфорда в нью-йоркском «Карлайл-отеле» напомнило Пауле по какой-то необъяснимой причине об испанской инквизиции. Лимузин, в котором она сидела, был так вытянут в длину, что казалось, будто его долгие часы пытали на дыбе, а облаченные в зеленую униформу швейцары нависали над ними и походили на церковных служителей, занятых в некоей, исполненной глубочайшего смысла религиозной церемонии. Они проделывали какие-то указующие, но благоговейно-почтительные жесты, пока лимузин еще двигался, и пятились от него, потом опять устремлялись к нему, чтобы ухватиться за дверные ручки именно в тот самый миг, когда автомобиль окончательно остановится.
Расположившийся рядом с ней на заднем сиденье Роберт своей позой как бы подтверждал тезис о слитности человека с его средством передвижения, но тут же опроверг его дальнейшим поведением, едва лимузин припарковался к бордюру тротуара. Он мгновенно улетучился из машины вперед Паулы, благо сидел ближе к распахнувшейся дверце. Он пронесся над широким тротуаром с опущенной головой, избегая любопытных взглядов. Его короткое кашемировое пальто было расстегнуто, и полы метались за ним в вихре, поднятом стремительным его движением. Совершенное его лицо было скрыто полями низко надвинутой темно-коричневой шляпы, массивными фирменными очками в черепаховой оправе и складками шарфа.
Паула следовала за ним, стараясь не слишком отставать, ступая решительно и твердо на непривычно высоких каблуках, хотя ощущала дрожь в ногах и во всем теле, и горячие волны возбуждения заливали ее.
– Привет, Питер, – бросил на ходу Роберт, обращаясь, как к старому знакомому, к швейцару, которого на самом деле звали Фрэнк, и повторил то же самое, приветствуя второго швейцара по имени Джой.
Он уже достиг отполированных бронзовых дверей «Карлайла», однако Паула успела перехватить его. Она поинтересовалась:
– А как же багаж?
Совсем было необязательно задавать такой вопрос. Ей просто хотелось услышать его голос. Ей хотелось напомнить ему о еще раз о своем присутствии, о том, как ей дорога каждая секунда пребывания с ним рядом.
– Багаж сам найдет нас, – ответил с легкой усмешкой Роберт, небрежно взмахнув рукой, затянутой в черную замшевую перчатку. Он все-таки приостановился, пропуская девушку вперед через уже пришедшие в движение вращающиеся двери.
Вестибюль отеля открылся перед нею и мгновенно получил ее оценку. Четыре с плюсом по пятибалльной шкале, разработанной Уинтропом.
Черно-белый мрамор не блистал новизной, а, наоборот, казалось, выдержал многократные испытания дурной погодой. Везде были цветы, но не в чрезмерном количестве, и это были не претенциозные орхидеи, а белые азалии и гортензии. Никакой меди. Никакой хитроумной подсветки. Зеркала в скромных позолоченных рамах, французские портьеры, фландрские ковры и все прочие предметы вполне могли найти себе достойное пристанище в доме Асторов на Парк-авеню.
Затянутый в элегантный сюртук мужчина поспешил навстречу вновь прибывшим.