Беспокойные сердца

Карцин Нина Александровна

Ему было стыдно за пережитое внезапное смятение. Когда ее руки коснулись его лица, когда он близко увидел улыбающиеся губы, когда пахнуло запахом ее духов от платка — в нем словно все перевернулось.

Что за наваждение? Ведь он был уверен, что ему удалось забыть ее; даже поспешил жениться, словно отрезал дорогу к чему-то недостижимому. Одно время казалось, что он нашел простое, незамысловатое счастье и что этого хватит для жизни. Но оказалось, что все это ложь, придуманная в отчаянии, что все это ошибка, и жизнь началась теперь с того момента, на котором она была прервана три года тому назад.

Долго в этот день Олесь Терновой не мог заставить себя вернуться домой.

Дома ждали его книги и тетради, ждала серая скука — она всегда поселяется в тех семьях, где, кроме кровли, у мужа и жены нет ничего общего. И как заставить себя вернуться к этому, когда душа полна удивительного чувства, и не хотелось потерять ни капли его. Что же за сила в глазах твоих, Марина, что только ты поглядела — и мир стал иным?!

Вечер застал Олеся на склоне холма, что вел к Дубовой Балке; там стоял дом его родителей. Он смотрел на рассыпанные внизу дома, на правильные прямоугольники огородов, на зелень фруктовых садов, но видел не их, а снежный склон, по которому поднимается на Лыжах, вся в снегу, смеющаяся девушка в красном костюме…

А за поселком, теряясь в золотисто-сиреневом мареве, широко и далеко простиралась летняя степь. Мало-помалу она приковала глаза Олеся, и незаметно чувство успокоения пришло в смятенную взволнованную душу. Постепенно воспоминания потускнели, он увидел и бурые пятна плешин, где выгорела трава, и красноватые зигзаги оврагов. Косой солнечный свет золотил пушок ковыля, и казалось, что земля излучает теплое свечение. Степь быстро отдавала свой дневной жар и дышала на город неповторимой смесью запахов чебреца и полыни, высохших трав и земли. На юго-западе, над самой чертой горизонта, повисла неподвижно узкая полоса кучевых облаков. Солнце вкось освещало их, н облака походили на причудливые далекие вершины с темными провалами ущелий; основания их, дымчатые и неясные, сливались с цветом неба. И когда красный диск солнца исчез за краем степи, облака тоже вдруг вспыхнули красным и затем начали быстро темнеть, Олесь решительно сбежал по тропинке к родному дому, где так приветливо засветились окошки…

Глава VII

Зажав в пальцах букет сверкающих рюмок. Валентин придирчиво осмотрел накрытый стол. Кажется, все в порядке. Даже небольшие рисованные от руки карточки с забавными сюжетами лежат уже у каждого прибора. У Веры талант на выдумки, потому и гости охотно приходят — у Мироновых скучно не бывает. Только вина, кажется, маловато… Впрочем, все предусмотрено. И Валентин, расставив рюмки, приоткрыл гардероб. В темноте из-за платьев и пальто блеснули горлышки с белой пробкой. Но тут же, заслышав Верины шаги, Валентин сделал вид, что рассматривает себя в зеркальной дворце шкафа.

— Не налюбовался еще? Пусти-ка и меня посмотреться. Идет мне это платье? — и Вера отодвинула Валентина в сторону.

Платье ей безусловно шло; ярко-голубое, с пестрым узором, оно выгодно оттеняло тонкие, похожие на пух одуванчика, волосы, отчего казалось, что ее бледное лицо с чуть выдающимися скулами окружает светлый ореол. Но Валентин, потрогав двумя пальцами край рукавчика, наморщил нос:

— Штапель… Что за бедность воображения!

— Ничего ты не понимаешь! — задорно возразила Вера. — Красиво и удобно.

— А Зиночка других, кроме шелковых, не признает.

— Ну, она ж еще глупенькая.

— И красивенькая.

— Вот именно, — засмеялась Вера, — сказать «хорошенькая» — мало, «красивая» — много. Вот ты у меня красивый без всяких уменьшительных суффиксов.

И она ласково потрепала Валентина по щеке, но услышав писк Аленки в спальне, бросилась туда.

«Сумасшедшая мать!» —

недовольно поморщился Валентин. К ребенку он был довольно равнодушен; зато Веру целиком захватило новое чувство — ощущение полноты жизни, которое принес с собой этот крохотный человечек. Она способна была подолгу рассматривать каждый малюсенький ноготок на нежных, слабеньких пальчиках, замирала от счастья, прикладывая ребенка к груди, вскакивала ночью не только от плача, но даже от легкого кряхтенья, и находила неизъяснимую прелесть в обыденных мелочах ухода за ребенком.

Сам не отдавая себе в этом отчета, Валентин невольно ревновал Веру к ребенку. Аленка отнимала у него что-то такое, что до сих пор принадлежало только ему. Отношения между Верой и Валентином были своеобразными: ровесник ей по годам, он в жизни всегда ощущал Верино превосходство. У нее и тон был такой — безмерно любящей матери, которая чуть посмеивается над своей слепой любовью. Тоненькая, хрупкая, Вера была и опорой, и защитой. К ней он приходил со своими мелкими обидами и оскорбленным самолюбием, поверял ей тщеславные мечты, не стыдился признаваться в слабостях. И после жарких исповедей, он засыпал успокоенный и словно очищенный, прижимаясь лицом к хрупкому плечу жены, принимавшей без вздоха, без жалоб груз его признаний.

Вера умела отстранять от него бытовые неурядицы, делала его жизнь легкой и удобной. Любви Веры он не замечал, как не замечают воздуха, которым дышат, но в редкие минуты полной искренности Валентин признавался, что никакая другая не сделала бы его счастливым.

Многие считали, что союз их не будет прочным. Вера была слишком умна и серьезна, внешность у нее только миловидная, не больше, и казалось, нет у нее никаких особых качеств, чтобы надолго удержать при себе Валентина. Но время шло, а мрачные предсказания не сбывались. И только теперь, когда родился ребенок, Валентин отдалился от Веры — ему стало мало оставшейся на его долю любви и заботы. А Вера, увлеченная материнством, замечала, пожалуй, только то, что муж стал капризнее и придирчивее обычного.

В тот самый час, когда Вера, поджидая гостей, закутывала Аленку в батистовые простынки с кружевной каймой, Марина у себя в номере гостиницы решала сложную задачу: как одеться? Все было бы проще, не знай она, что Терновые тоже приглашены на вечер. И главное, не Олесь, а Зина. Какая она — занимали Марину догадки. Красивая, говорила Вера. И захотелось самой быть красивой, обаятельной, закружить Олесю голову, испытать на нем силу своих глаз… Но зачем? Вдруг пришла в голову мысль. Соперничать с его женой? Заставить его пожалеть о прошлом? А может быть, в прошлом ничего и не было? И гордость, и любовь, и остатки благоразумия так смешались, что Марина не могла разобраться сама в своих чувствах. Но честность взяла верх. Стало стыдно за себя, что готова была уже сыграть самую некрасивую роль. И словно наказывая себя за минутную слабость, Марина героически надела простое белое платье, хотя и не любила его — белый цвет ей не шел.

Она печально глядела в зеркало на покрытое матовой бледностью смуглое лицо и медленно расчесывала запутавшиеся завитки волос, раздумывая о том, как неудачно сложилась ее жизнь, и нагнала на себя такую тоску, что впору было оставаться дома.

В дверь осторожно постучали.

— Да-да! — отозвалась она, недовольная тем, что ей помешали грустить, и смутилась, увидев в зеркале Виноградова. — Дмитрий Алексеевич? Вы куда-то собрались? — обратила она внимание на его костюм.

— Хотел пригласить вас погулять по городу. Я же совсем его не видел. Но вы тоже куда-то собрались? — в тоне его явственно прозвучало разочарование.