Беспокойные сердца
Шрифт:
— А, милая барышня! Не выдержало сердечко, захотелось вспомнить, как тут у печей работалось? Славнее было времечко!
Но с Баталовым как раз не были связаны приятные воспоминания. Скорее наоборот. Марина не забыла ворчливых замечаний по поводу «юбок» у печей, не забыла, как Баталов не давал ей возможности работать под руководством какого-нибудь одного мастера, как страшно раскричался однажды по поводу допущенной ею оплошности.
Но то было давно. Теперь Марина в плазах Баталова принадлежала к числу «начальства», а сам он по-прежнему «болел за цех». Это было его любимое выражение. И правда: в цехе он казался незаменимым. Всегда все видел, все знал, успевал
С Мариной сейчас Баталов был настолько любезен, насколько это было в его силах. Подводил ее как можно ближе к печам, задерживался против открытых окон печей с пространными объяснениями и словно не замечал, как девушка безуспешно старается защититься от палящего излучения; шел, не оглядываясь, мимо завалочных машин, привычно уклоняясь от длинных хоботов, вытаскивающих из печи пустые раскаленные мульды. Толку не было в этой бесцельной прогулке по цеху, который Марина и так достаточно хорошо знала. Но неудобно было сказать об этом Баталову: может быть, он и в самом деле проявлял искреннюю любезность?
И Марина была от души довольна, когда его позвали в кабинет.
Оставшись одна, она огляделась и просияла от радости: по проходу между стеной из гофрированного железа и стеллажами для мульд шел Ольшевский. Три года ничуть его не изменили, он остался таким же невысоким, худощавым, очень похожим на подростка; мелкие веснушки по-прежнему не сходили с его лица, в несколько косо разрезанных глазах была все та же лукавинка, приподнятые уголки губ готовы были в любую минуту дрогнуть в улыбке. Увидев Марину, он сначала остановился, как вкопанный, а потом разом перемахнул через препятствие и бросился к ней.
— Что я вижу? То явь или сон? Марина, ты ли?! — крепко, даже слишком крепко пожал он ей руку.
— Я, я! — улыбнулась Марина и встряхнула кистью руки. — Откуда у тебя силушка взялась? Или внял гласу разума и стихи сдружил со спортом?
— Внял, внял! Я теперь яхту гоняю. Люблю романтику парусников! «Ветра свист и глубь морская…» Впрочем, это потом. Сейчас разрешите взять интервью: откуда, как, почему и зачем?
Говорил он в своей прежней манере, немного дурачась и выпаливая, по определению друзей, сто слов в минуту, почти не слушая собеседника. Марина разом почувствовала себя так, словно вернулась домой из продолжительного отпуска. Она коротко объяснила Леониду цель своего приезда и желание осмотреть комнату, отведенную для устройства газовой лаборатории.
— Что же ты Баталова не опросила? Я только что его видел. Позвать?
— Не надо! Я ему сказала, и он обещал принести ключ.
— Обещал? Ну это самое большее, что он сделает. Держу пари, что Баталов пальцем о палец не ударит, пока не прикажет Рассветов. Пойдем лучше со мной на первую печь. Там у меня назначена встреча с корреспондентом из городской газеты. Хочет фотоочерк о Калмыкове сделать. Как подумаю — дурно делается. Но… долг службы!..
В сопровождении Леонида Марина чувствовала себя в цехе совсем иначе. Сразу видно — Леонид здесь не случайный гость. Он разговаривал то с одним, то с другим рабочим — сталеваром, подручным, машинистом, представлял Марине своих постоянных корреспондентов, давал короткие
У первой печи было по-праздничному прибрано. Бросалось в глаза полотнище с обязательством дать в мае сверхплановую сталь. Везде порядок и такая чистота, словно тут каждую минуту ожидают гостей.
Две завалочные машины стояли в полной боевой готовности, за ними на стеллажах — ряд груженных металлом и известью мульд, бархатно черневших обожженными боками.
Калмыков, высокий, чернявый, чем-то до смешного напомнил Марине оперного контрабандиста. Ему бы костюм другой да серьгу в ухо, а так все было на месте: и мрачноватая красота, и хищный профиль, и картинность поз. Не обращая внимания на подошедших, он проверял состояние пода печи. Минут через десять заправка кончилась, и он подал команду начинать завалку. Легко повернула квадратное туловище первая завалочная машина, длинный хобот ее вошел в замок мульды, и с новым поворотом плавно, как полную ложку, машина понесла к печи эту овальную коробку, груженную обрезками листового железа и прочим легким ломом.
И с этой минуты постепенно начал нарастать темп завалки. Поворот, мульда взята, опять поворот, подача в печь, и вот уже длинный, до половины раскаленный хобот, медленно остывая, ставит пустую коробку на стеллаж, а в это время снова поднимается крышка завалочного окна и вторая машина уже сует новую порцию шихты в ненасытный зев.
Требуется немалое искусство, чтобы производить завалку двумя машинами, но Калмыков пользовался этим методом артистически. Никакой излишней суеты, все рассчитано по минутам, машинисты повинуются указаниям сталевара, как музыканты — дирижеру. Марина невольно начала отсчитывать про себя такт: «Раз-два-три, раз-два…»
Но тут произошла заминка. На стеллажах не оказалось готовых мульд, а тележка, подающая мульды из шихтового двора, задержалась где-то в пути.
В это время подошел Баталов с корреспондентом, и Калмыков, не заметив последнего, обрушил весь свой гнев на заместителя начальника цеха. И хотя Марина понимала состояние Калмыкова, слушать его было все же неприятно.
— Ты не шуми, не шуми, Георгий, — остановил его Баталов. — Что за горячка-человек, не понимаю. Ну, две минуты подождешь, эка важность!
— Это пускай кто другой подождет, а у меня каждая минута золотая. И пусть сейчас же шихту подают, а то всех в печь покидаю!
— Да ты белены объелся, что ли? — возмутился Баталов, заметив, вероятно, взгляд, которым обменялись Леонид с корреспондентом. — Ты вот лучше биографию расскажи товарищу из газеты.
Только сейчас заметив постороннего, Калмыков мгновенно изменил выражение лица и открыл было рот, чтобы объясниться или оправдаться, но в этот момент с нарастающим жужжанием приблизилась тележка и опустила на стеллаж новые мульды. С чарующей улыбкой, от которой Калмыков снова стал похож на артиста, он сказал корреспонденту:
— Сами видите, товарищ, работа у нас — не бирюльки. Иной раз и терпенье потеряешь…
Машинисты стали продолжать завалку, а Калмыков минут пять привычно отвечал на вопросы, краем глаза наблюдая за работой машин. Но когда корреспондент взялся за аппарат, он замотал головой, крикнув на ходу:
— Зарок жинке дал, что сниматься не буду. Ревнует — говорит, девчата твои портреты из газет вырезывают и на стенку лепят.
Однако он не забыл задержаться, как бы невзначай, у печи в картинной позе. Поднявшаяся крышка окна обдала его неистовым светом; корреспондент вскинул аппарат к глазам и быстро сделал несколько снимков.