Беспокойные сердца
Шрифт:
…В семье Марину звали «праздничком», потому что крошкой она встречала каждый солнечный день вопросом: «Мама, сегодня праздничек?» Она была младшей, и ее любили все — то ли за веселость, то ли за привязчивое сердце, а может быть, и за то, что была так не похожа на остальных. Капелька южной крови, затесавшаяся в родословную Костровых, полнее всего воплотилась в Марине, и в простой среднерусской семье родилось дитя смуглое и чернокудрое, как две капли воды похожее на какую-то прабабку, с тонким росчерком бровей, со способностью воспринимать жизнь, как праздник.
Росла она сущей разбойницей и причиняла матери хлопот больше,
Проказы и увлечения не мешали Марине блестяще учиться. С возрастом определились и склонности — физика, техника. В семнадцать лет детская техническая станция заменяла ей увлечения, более свойственные девушкам ее возраста. Окончив школу с золотой медалью, Марина поступила в металлургический институт. Но и там продолжалось то же: опыты, исследования… Мать сердилась: «Жизнь между пальцев пропустишь». Марина соглашалась с нею, начинала посещать театры, танцы, концерты — до нового увлечения каким-нибудь исследованием.
Так уже и решено было, что по окончании института быть Марине научным работником. Все вело к этому. Но побывав на заводе «Волгосталь», Марина вдруг наотрез отказалась поступать в аспирантуру и заявила о желании стать цеховым инженером. Всем окружающим было видно, что она переживает страшный душевный разлад. Скрывать свои настроения Марина никогда не умела. Немало сил и убеждений потратил профессор, руководивший ее научной работой, чтобы уговорить ее не изменять своему призванию. Долго тревожились родители, не понимая, что за упрямство обуяло ее.
А Марина думала об Олесе Терновом. С ним она познакомилась во время практики на «Волгостали». Леонид и Олесь дружили с Верой, встречались чуть не каждый день. Марина привязалась не к веселому, остроумному Леониду, а к Олесю. Глубокая, сильная натура Олеся неудержимо привлекала ее. Но, к сожалению, два месяца пролетели слишком быстро. Марина уехала, так и не обретя уверенности в своей любви. Разве может идти в счет один-единственный поцелуй?! И письма потом ничего не сказали — сухие, сдержанные письма. А видно, вопреки всему, где-то в глубине души теплился огонек надежды. Иначе отчего же так остро чувство огорчения?
Глава IV
Худенькая девичья фигурка, облаченная в поношенное ситцевое платье, сгибалась под тяжестью полных ведер. Люба Калмыкова поливала огород. Водопроводный кран был открыт, ведра наполнялись быстро, и Люба почти бегом таскала их на грядки, не обращая внимания на то, что вода плещет на подол и босые ноги. Она спешила. Только после того как будет полит весь огород и плодовые деревья, можно было рассчитывать, что ее отпустят погулять. А солнце спускалось все ниже, тени становились все длиннее, а руки и спина болели все сильнее. Люба чуть не со слезами поглядывала на небо: хоть бы вечер не наступал так быстро! Ей хотелось посмотреть новый фильм, а похоже было, что и на этот раз никуда она не попадет. И Виктору надоест, что он вечно опаздывает из-за нее, пригласит кого-нибудь из знакомых девчат и прости-прощай любовь! Люба тихонько всхлипывала и еще проворнее двигалась между гряд.
Из-за забора ее окликнул знакомый голос. Люба вздрогнула и обернулась. Через колючую проволоку на нее глядел Виктор Крылов.
— Здорово, Любаша! Твой крокодил дома?
Под «крокодилом» разумелся Георгий Калмыков, дядя Любы.
— Дома.
— Брань на вороту не виснет, — беспечно сказал Виктор. — Найдется тут у вас проход в проволочных заграждениях?
Не слушая протестов Любы, он палкой расширил лазейку и пробрался в огород. Девушка с восхищением смотрела на него.
— Какой ты красивый сегодня, Витя, нарядный!
В самом деле, в светлых брюках с острой складкой, в розовой шелковой рубашке с короткими рукавами Виктор был неотразим. Люба поглядела на свои босые ноги, вздохнула и добавила:
— Только ты уж не мешай мне, Витя. Огород полить еще надо. В кино я, наверно, не поспею, иди с кем-нибудь другим.
Виктор пропустил мимо ушей сказанные дрожащим голосом слова и, прищурив глаза, окинул взглядом приусадебный участок. В глубине за деревьями виднелась задняя стена дома и хозяйственные строения. Вдоль забора с одной стороны были посажены кусты малины, винограда, крыжовника. Пышно зеленели грядки с клубникой. Потом шли аккуратно окопанные фруктовые деревья со стволами, побеленными известкой, все остальное пространство занимал огород.
— А богато твой дядька живет, — заметил Виктор, передвинув на затылок расшитую бархатную тюбетейку. — Куда ему столько? Небось и запасов же на зиму делает!
— А мы с базара вообще ничего не покупаем. Все свое, — отозвалась Люба, сосредоточенно кусавшая травинку.
— Да уж вижу, что все свое. И дом свой, и сад-огород свой, и батрачка своя.
— Это я сама, меня никто не заставляет, — поспешно отозвалась Люба. — Я ж ему так должна. Когда мама умерла, он меня к себе взял, кормит, одевает. В городе теперь живу.
— А что ты видишь здесь, в городе-то? За кабаном дядькиным ходишь?
Люба вскинула на него беспомощный взгляд, потом молча вернулась к крану. Сильная струя воды со звоном ударилась о дно ведра.
Виктор несколько минут наблюдал за ее напряженно изогнувшимся станом, и лицо его все более мрачнело. Пропустив сквозь зубы ругательство по адресу Калмыкова, он вдруг решительно скинул модные туфли и шелковые носки, засучил выше колен наглаженные брюки и решительно перехватил у Любы ведро:
— Давай сюда!
— Витя! — ахнула она. — Ты ж испачкаешься! Ты ж все помнешь! Да если тебя здесь дядя Гоша увидит, знаешь, что будет?
— А то ему не все равно, кто на него батрачить будет? — грубовато возразил Виктор и опрокинул ведро в борозду.
Люба и смеялась, и упрашивала, и чуть не плакала, но его энергия, подогреваемая злостью, не знала удержу. Люба принесла еще ведро, и теперь они вдвоем с Виктором летали к крану и обратно, успевая подставить следующее ведро, как только наполнится предыдущее. В грядки, в борозды, в лунки под деревьями лились все новые потоки. Это походило на увлекательную игру, и Люба развеселилась, разрумянилась, звонко смеялась, поблескивая влажными зубками. Платок, покрывавший русую голову, сбился, открывая чистый лоб, светло-карие глаза были полны живой радости. Что из того, что вечер наступает, что на киноплощадке скоро зажгутся призывные фонари, что в саду оркестр играет… Не было сейчас места лучше, чем огород дяди Георгия. И никогда он не казался таким маленьким. Она растерянно сказала «уже», когда лить было совершенно некуда.