БЕЛЫЙ РАБ
Шрифт:
Как ни мучительно было для меня такое предположение, все же я не мог отказать ему в большой доле вероятности. Что могли двадцать лет рабства сделать с моей любимой женой! Каким унижениям, каким издевательствам, какому позору и каким искушениям могла она подвергнуться, особенно потому, что красота ее, скромность и обаяние не могли не служить особой притягательной силой. Ведь ни закон, ни религия, ни общественное мнение не защищали ее от самых гнусных посягательств даже не сластолюбивого распутника, а просто самого что ни на есть "патриархально" настроенного плантатора, у которого хватило бы денег, чтобы купить ее.
Сердце
– А затем - мальчик… - продолжал мой мучитель.
– Если б он был еще тем, каким я видел его тогда: веселый мальчуган, только что научившийся говорить, живой и жизнерадостный, не отдающий себе отчета в том тяжком положении, которое исторгало такие горькие слезы из глаз его матери… Да, тогда вы могли бы еще надеяться что-нибудь из него сделать. Но что могло выйти из него под влиянием разлагающей обстановки рабства? Если вы, дорогой мой, действительно желали по отношению к нему поступить как отец, а по отношению к ней - как любовник, вам не следовало на такой долгий срок оставлять их рабами.
Я поспешил в довольно туманных выражениях объяснить ему, что тогда, когда нам пришлось расстаться, помочь им было не в моих силах, но что как только у меня оказалось достаточно денег, я пустил в ход все средства, чтобы разыскать и выкупить их. Но мне удалось проследить их путь только до города Августы, и там я окончательно потерял его. Я не был женат, детей у меня не было. И вот теперь, когда его рассказ вызвал в моей памяти прошлое, мной вновь овладело горячее желание найти их и дать им свободу.
– Вижу, что вы под обаянием романтических идей, -ответил мой спутник.
– Невесело, разумеется, сознавать, что твой сын находится под властью грубых надсмотрщиков, сварливых хозяек и хозяев, вечно пребывающих в мрачном опьянении. Невесело сознавать, что вся его жизнь протекает под страхом плети, без надежды на освобождение, без всяких других перспектив, кроме той, что и дети его останутся рабами. Верю, что вы, при вашем европейском воспитании и отсутствии у вас законных детей, которым вы могли бы дарить вашу привязанность, рассуждаете именно так. Но мы здесь придерживаемся другого мнения. Здесь от членов господствующего класса требуют, чтобы они свои личные чувства (если таковые у них существуют) подчиняли интересам своего класса. Мне кажется, что в будущем потомков выдающихся государственных деятелей и самых богатых семейств Юга нужно будет искать среди их внуков-рабов.
"Послушайтесь моего совета и откажитесь от вашего смешного донкихотства. Если же вы настаиваете на своем, то я готов помочь вам в ваших розысках, поскольку это окажется в моих силах.
"Фамилия плантатора из штата Миссисипи, который купил тогда женщину и ребенка, была Томас. Мне приходилось и позже сталкиваться с ним во время моих поездок, и должен признаться, что были случаи, когда довольно значительные суммы при таких встречах перекочевывали из его карманов в мои. Он живет - или, во всяком случае, совсем недавно еще жил - в окрестностях Виксбурга. У меня в этом городе друзья, вы обратитесь к ним от моего имени, и они помогут вам разыскать его. Возможно, что ваша Касси и ее сын находятся еще у него. Но еще раз прошу вас: будьте осторожны и не покупайте кота в мешке".
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ
Снабженный письмами моего друга-игрока, который сам остался в Августе,
Достигнув берегов Алабамы, я выбрался из этих пустынных мест, находившихся под угрозой скорого вторжения американцев, и направил свой путь к берегам Миссисипи. Отсюда индейцы были уже окончательно вытеснены. Их заменила пестрая масса эмигрантов из рабовладельческих штатов. Это были главным образом "потомки первых семейств" Виргинии, которые явились сюда в надежде создать себе состояние с помощью немногочисленных рабов, которых владельцам всякими правдами и неправдами удалось вырвать из рук кредиторов.
Сюда же протянули свои щупальца и богатые землевладельцы старых штатов, приславшие в эти края целые стада рабов под водительством управляющих, для того чтобы основать новые плантации.
Здесь рабство господствовало во всем своем отвратительном уродстве. Падение нравов доходило до последнего предела, и кругом только и было разговоров, что о чудовищных убийствах, совершенных с полным хладнокровием; оружием служил карабин, пистолет, а то и просто нож. И это происходило чуть ли не ежедневно.
Рабы здесь были просто машинами для добывания хлопка. К ним относились, как к бессловесному скоту, не лучше, чем к волам или лошадям, а часто - много хуже. С ними обращались с чудовищной жестокостью. В этих страшных южных районах не было и следа тех несколько более мягких чувств, которые иногда проявляются в Виргинии, в Кентукки или Тенесси, где не заметно такого стремления поставить рабов совсем за пределы человеческого общества: там в них видят все же существ, способных испытывать какие-то чувства, поддаваться воспитанию, воспринимать хоть какие-то зачатки знаний…
Тем, кто сомневается, что условия рабства неслыханно ухудшились со времен Вашингтона и Джефферсона, следует посетить южные плантации на берегах Миссисипи…
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ
В первые же минуты после моего приезда в Виксбург я был потрясен ужасным зрелищем, представившимся моим глазам.
Пятеро каких-то несчастных были только что вздернуты на построенной наспех виселице и судорожно подергивались в предсмертных муках. Отряд солдат в полном вооружении окружал место казни. Оркестр, составленный из негров, специально для этого согнанных на площадь, исполнял веселый мотив "Янки Дудль". Толпа, состоявшая из людей всех возрастов и цветов, находилась в страшном возбуждении. Какая-то женщина с двумя маленькими детьми, жестикулируя в страшном волнении, умоляла о чем-то человека, который, по всей видимости, руководил этой трагической церемонией. Я принял его за верховного шерифа округа, хотя он и не был одет в полагавшуюся шерифу одежду.