Белый ферзь
Шрифт:
Впрочем, категория везения, видите ли…
Ей в конечном счете НЕ повезло, что она — с Лозовских. Не в первый заход, но во второй…
— Вы вообще представляете «Публичку»? Вы когда-нибудь были в библиотеке? — подпустил Святослав Михайлович пренебрежения, типа: вы хоть грамоте обучены?
В «Публичке» тоже наличествуют свои «львы эдуардычи», собственные церберы.
Но и Лозовских там — СВОЙ. Он ведь с коллегой из Москвы не в Руссику навострился, не в сектор редких рукописей (а если б и так! у коллеги допуск в сектор имеется!).
Он навострился
Почетный караул у входа отсутствует. Двери там, правда, капитальные, тяжелые там двери, опечатанные, но не пломбиром, а пластилином. И трафаретный значок почему-то радиационной опасности. Почему? А так… чтоб праздные любопытные нос не совали.
Тем более, там тьма — глаз выколи. А выключателя снаружи нет, он внутри есть, его лишь знающий нашарит. Нашарит, зажжет тусклую сорокаваттную лампочку в обрешетке и — ни бельмеса не обнаружит — пустой отсек с пожарным щитом, пара резиновых сапог, прислоненные к стене битые витринные крышки. Затхлая пыль. Вентиляция барахлит. Всё.
Верно. В ЭТОМ отсеке всё. И черный проем — в следующий отсек, только ниже голову! Там тоже свой выключатель. Но на всякий случай следует запастись надежным фонариком и желательно с батарейками «Энерджайзер» — вот иду-иду-иду, пока батарейки не кончатся. Клаустрофобией не страдаете? Тогда есть вероятность найти небезынтересное. Ищите и обрящете.
Клаустрофобией Инна Колчина не страдала. Даже наоборот — замкнутое пространство домашнего склепа-кабинета в Москве на Шаболовке инициировало мысль. А мысль — найти «Книгу черных умений». Именно ее. Судя по архивным бумагам Гончарова и Мельникова-Печерского из сектора редких рукописей «Публички», из ранее изученных московских источников, есть такая книга. Не обнаружена, но есть.
Где?
Что значит — где?! Легенду о Луначарском и Дюбуа подзапамятовали?!
Лозовских, как истый джентльмен, устроил Инне экскурсию по подвалам «Публички». Полагал, охладеет московская гостья к раскопкам, оценив необъятность подземелья. Льзя ли объять необъятное? Нельзя. Убедилась? Копать вам, не перекопать. Пойдем? Слушай, сколько лет мы вместе в «Нектаре» не были? Помнишь? Лозовских заранее билеты взял — на винный сеанс, на пять вечера. Сюрприз. Пойдем? Что тут пылью дышать!
Ты иди, Слав, иди. Инна все же поищет, поработает. Она ведь приехала в Петербург, чтобы работать, а не… Только не обижайся, Слав, и в «Нектар» сходим, конечно. Но не сегодня, ладно? Только не обижайся!
Сюрпризом на сюрприз. Ладно, он и не думал обижаться! То есть думал, но виду не подал. Работать так работать. Не-ет, куда же он уйдет?! Не оставит же он Инну одну, в подвале, в полутьме! Только надо не прозевать время — до закрытия библиотеки закруглиться.
В первый подвальный день Лозовских как мог способствовал Инне в раскопках. Матросики-солдатики революционной поры, само собой, сваливали все в одну кучу, однако в мешанине можно обнаружить культурные слои — конфисковывали-то цельными коллекциями: где одна древняя «неделька» высунется, там где-то рядом и другая должна быть, и третья. Только всё не высовывается и не высовывается ничего похожего. Альбомы — да, фолианты — да, афишки — да. И пока — ничего похожего на добро, которого
Лозовских через каждые полчаса отпрашивался наружу — перекурить. И то подвиг! Целых полчаса выдержки! Заодно поглядит, как там снаружи? Спокойно? Тихо?
Лозовских выбирался за дверь. Курил в кулак. Естественно, снаружи было спокойно-тихо. Англичане, подрядившиеся ремонтировать долгие коридоры всех этажей, где расположились обменные фонды, комплектации, библиотековеды, научные сотрудники, — они, англичане, до подвалов не снизойдут. Да и на кой наводить желто-белую косметику в местах, куда не ступала нога человека со времен Луначарских клевретов, разве изредка…
Лозовских возвращался и осознанно-фальшивым бодрячком спрашивал: «Ну?! Нашлось что-нибудь?!», мол, не пора ли нам пора? Сколько же еще, в конце-то концов!
Слав, ты иди, если тебе нужно. Инна еще поработает. В кои веки ТАКАЯ возможность. А ты иди, Слав. Она же понимает… Она его от дел оторвала, вынуждает возиться в неизвестно чём неизвестно зачем. Иди, иди, правда. Только не забудь вернуться, когда время кончится. Инна совершенно не ориентируется по времени — часы где-то тут уронила, браслет раскрылся, она за книжицу зацепила браслетом — соскочили. Нет, и не ищи! Не до часов. Не часы ищи…
Счастливые часов не наблюдают. Что да, то да. Часики у Инны были молодежно-пластмассовые, копеечные. Не по нищете — дома лежит «Сейко», дамский-миниатюрный вариант. Но часы у нее на руке не держатся, вечно с ними беда приключается, теряются. Вот и опять… (Потому она колчинский подарок, «Сейко», носит лишь тогда, когда вместе с мужем, а на каждый день и копеечные сойдут — благо изобилие тайваньского ширпотреба привело-таки к слому российской психологии: те же одноразовые зажигалки теперь выбрасывают по их иссяканию, а не ищут умельцев — клапан вставить; с часами — аналогично.) Да не ищи ты их. Ищи не их… Или, ладно, не ищи, спасибо. Иди. Нет, правда, иди. Только еще вот это сдвинь, не рассыпь.
Счастливые часов не наблюдают. Что да, то да. В замкнутом пространстве полчаса — как сутки. Но не для Инны. Для нее сутки — как полчаса… Ищите и обрящете. Дорвалась!
Лозовских весьма рад, что Инна счастлива. Но он бы предпочел, чтобы она испытывала это редкостное чувство не в связи с возможностью поисковых работ, а в связи… поймите правильно!., с общением: давно не виделись, дегустационный зал «Нектар», а если бы ты тогда…
Лозовских изыскивал не «Книгу черных умений», но благовидный предлог, чтобы выбраться из подвалов на свет божий и хоть какие-то дела успеть…
Вот позвонить надо жене: «Что значит — не звоню? Вот звоню! Как — где? В фонде!.. А зачем тебе было туда звонить? Я и не говорю, что я в своем фонде. Я — в „Публичке“. Кое-что здесь… Да правда, правда!.. Нет, картошки не смогу, поздно буду возвращаться. Да работа у меня, р-работа!»
Он не слишком-то и лукавил, но жене-Даше и не требуется лишку, дабы уловить лукавство. Можешь вообще не возвращаться! Это такая… фигура речи: да иди ты куда хочешь, но сам-то знаешь, что — на веревочке, и только верни-ись!..