Белый ферзь
Шрифт:
— Не кочевряжься ты, Михалыч! Брось! Погоды нынче непредсказуемые, шпана всякая опять же шалит. Поехали. Только так — у меня в машине не курят! Пошли.
Лозовских и тут смирился…
Зачем бы ЮК корчить из себя дундука?
Затем… Колчин вполне мог бы задушевно растолковать Святославу Михайловичу: из-за интеллигентских рефлексий, из-за неумения сказать однозначное «да» или однозначное «нет», из-за опасений, как бы хуже не было, из-за недомолвок, из-за боязни, что все равно не так поймут (жена-Даша, менты, кто угодно!), —
Колчин вполне мог бы добиться успеха в ЭТОМ деле, то есть на пальцах продемонстрировать Святославу Михайловичу Лозовских, что дундук — не сэнсей Колчин, а именно старший научный сотрудник, который со своим «не навреди!» навредил Инне вплоть до того, что еебольше НЕТ!
Обстоятельства? Совпало так, что кублановцы-свановцы аккурат в ту ночь грабанули сектор редких рукописей? Да, совпало. Но не совпало бы, поступись Лозовских самосознанием, отзвони Лозовских жене-Даше, объяснись Лозовских в семьдесят девятом отделе милиции, пойди Лозовских на внутренний неуют, пусть и долговременный!
Теперь как? Уютней?
Лозовских был бы обречен на пожизненный неуют, когда б Колчин задушевно растолковал ему, чем в конечном счете все кончилось.
Но не растолковал. Потому что — НЕ КОНЧИЛОСЬ. НАЧАЛОСЬ.
Пусть Лозовских уютно считает: Инна выкрутилась посредством высокопоставленного родственника, а он, старший научный сотрудник, пострадал в глухой камере.
Пусть Лозовских уютно считает: Инна заслала в Питер мужа-дундука с замашками рэкетира, чтобы получить-таки эту… черт бы ее побрал!.. «Книгу черных умений» — посредством старшего научного сотрудника (во искупление вины, Лозовских, во искупление! неча было запирать жену сэнсея и за сигаретками бегать!).
Пусть Лозовских уютно считает: да-а, эка время меняет людей! время и ближайшее окружение! надо же, Инна… никогда больше он с ней и словом не перемолвится, не позвонит, не напишет, не поинтересуется даже! вот завтра, понукаемый дундуком-громилой, вынужденно проводит дундука-громилу к подвалам, распрощается и — прощайте навсегда, да!
Цель — не только очутиться в подвалах «Публички» и найти подтверждение почти очевидному. Да, цель, но промежуточная.
Основная цель — найти и обезвредить виновников того, что Инны НЕТ.
Колчин, Ко-Цин. Два иероглифа. Делать пустым, делать чистым. Для сэнсея Косики-каратэ — лучшая характеристика: ликвидировать врага и оставить ЧИСТОЕ место.
Оставить после себя ЧИСТОЕ место. Чтобы ни тени подозрения не пало на того, кто ликвидировал врага.
Он, Колчин, проявил живое участие в Москве — с майором-полковником Борисенко, с дважды-трижды евреем Штейншрайбером, с Баем-Баймирзоевым. Он даже позволил себе здесь, в Питере, приоткрыть эмоции при встрече с четой Мыльниковых. Но все это было в период ПОИСКА.
Теперь же он НАШЕЛ. Почти нашел. И цель — заставить
Хватит Колчину помощников! Достаточно с него помощника Мыльникова! Помо-ог, лжесэмпай, ничего не скажешь! Впрочем, теперь получается — помог, прибавил доверия Лозовских к ЮК, то есть к имиджу ЮК как дундука-громилы.
В общем, одно дело — исчезла Инна! для вас она жена, для меня она… о-о! не успокоюсь, пока не выясним!
И другое дело — да с ней все в порядке, но книжку надобно добыть, пошли в подвал, очкарик! Хорошо, подчиняюсь, но учтите, что больше никогда!.. Учел-учел. Слышь, Михалыч! То — завтра. А сегодня уже поздно. Хочешь, поехали ко мне в гостиницу? Я сам твоей… как ее?.. Даше?., отзвоню. Мужским голосом! Посидим. Там, в «Чайке», неплохие телки, бля буду! То есть они будут. Двое нас и двое их! Пое-ехали, ты чего!
Жена, конечно… Ну, жена! В Москве. И даже если она исчезла, то Лозовских всегда скажет (если спросят!): Колчин — самодовольный мужлан, для которого жена — данная в ощущениях, и не более… вот, будучи в Питере, гостиничных шлюх готов зазвать… в ощущениях…
Никому и ничего Лозовских не скажет по собственной инициативе — он ведь так или иначе соучастник. То-то! А по чьей-либо давящей инициативе Лозовских никому и ничего не скажет, ибо Колчин должен оставить место ЧИСТЫМ — чтоб ни тени подозрения на ЮК… ну и на старшего научного сотрудника в придачу. Не должна откуда ни возьмись проявиться чья-либо давящая инициатива.
Колчин довез Лозовских до Монетной.
— Спасибо. Я здесь выйду, пройдусь. Здесь всего метров двести… — отстаивал крохи самолюбия Лозовских, пожал плечами, когда Колчин, будто не слыша, свернул с Каменноостровского направо, на Монетную. — Вот здесь, у арки остановитесь, — подсказал Лозовских через двести метров.
На сей раз Колчин «расслышал». И то! Заезжать через тесную арку в тесный питерский «колодец», потом пытаться развернуться или пятиться задним ходом… А Лозовских никуда не денется — у них ведь мужской уговор, пра-ально? пра-ально, профе-ессор?! Тем более, Колчину известен адрес Лозовских. Не захочет ведь старший научный сотрудник, чтобы Колчин будоражил соседей, жену-Дашу: «Слава где? Куда ушел? Мы с ним вчера договорились, что он к десяти утра спустится к машине. Вот я — за ним. А его, что, нет, значит?»
— Завтра в десять я за тобой подскочу, Михалыч! — пообещал Колчин. — Не опаздывай, не проспи.
Лозовских, хмуро ломая спичку за спичкой, пытался раскурить долгожданный «Вайсрой», самый дешевый из натуральных. Ветер срывал огоньки со спичек. Лозовских наконец-то покинул «девятку», переминался на входе в арку (привычно-знакомая своя арка, но темная, но зловещая — после всех сегодняшних передряг!), — может, непроизвольно надеялся, что Колчин его и до дверей проводит?