Белые тела
Шрифт:
– Я уже умираю от холода! Я не смогу.
– О нет, ты сможешь!
Быстрым движением он хватает мою сестру, прижимает ее к своей груди, я замечаю, что руки у него сильные, с развитой мускулатурой. Она кричит: «Нет, нет!» – и молотит ногами, как ножницами, Феликс кидает ее в воду, затем прыгает туда сам. На миг у меня замирает сердце – они исчезают под черной гладью; и вот снова на поверхности, плавают, плещутся. Тильда кричит, но я не могу понять, восторг это или злость. Тут она зовет меня:
– Давай к нам, Калли! Это потрясающе.
– Ты же и сама знаешь, что хочешь! – Феликс подплывает, дергает лодку так, что ее борт оказывается под водой, как будто он монстр, готовый утащить меня на дно морское, схватив за лодыжку.
– Я не хочу!
Мысли
– Теперь ты в моей власти, – говорит он, поднимая меня из воды, а я притворно сопротивляюсь, упираясь руками в его плечи. Потом он бросает меня обратно, а вернее, под воду, прямо на дно. Когда я всплываю, то обнаруживаю, что верещу и смеюсь, прямо как Тильда. Хочется попросить, как дети: «Еще раз! Еще!»
Но Феликс повернулся к Тильде, и я вижу, что ее худенькое тело он может поднять гораздо выше, чем мое, и бросить ее в воду куда сильнее. Когда ее голова появляется над водой, ему достаточно слегка подтолкнуть ее одной рукой, чтобы вернуть обратно, так аккуратно, что она не может сопротивляться, и ее не видно: ни рук, вздымающихся над водой, ни волн. Я начинаю беспокоиться, что он держит Тильду под водой слишком долго, заставляя окунаться в страшную грязь.
– Прекрати! Это уже слишком, – кричу я.
Он ослабляет хватку, и сестра поднимается наверх, слабая и задыхающаяся, ее плечи трясутся. Теперь он нежно берет ее на руки и плывет обратно к лодке.
– Не стоило так делать… – говорит она, каждое слово выходит с кашлем и так тихо, что я почти не слышу, ее голова лежит у него на груди, а рука безжизненно повисла.
Феликс перекидывает ее через борт, внутрь лодки.
– Ты в порядке. А теперь давайте одеваться и есть.
Я подплываю к лодке и приподнимаюсь, чтобы заглянуть, проверить, что с сестрой. Ее глаза ищут мои, она моргает медленно, кажется напуганной и опустошенной. В том, как она скукожилась в углу, есть что-то от насекомого, ощущение надломленности. Я уже готова начать волноваться, но она меняет выражение лица стремительно, как по мановению волшебной палочки, смеется и говорит нам, чтобы мы скорее залезали в лодку, пока не совсем окоченели.
Скатерть для пикника мы по очереди используем в качестве полотенца, и, пока Тильда вытирается, я замечаю, что она все еще дрожит, хотя, может, мне кажется.
Вскоре, укутавшись в сухую одежду, мы едим сэндвичи, пьем черный кофе из фляжки, передавая друг другу. Тильда, улыбаясь, говорит мне:
– С Феликсом всегда так – удивительно! Я очень рада, что ты к нам присоединилась.
Феликс говорит, он тоже рад, что я пришла. Он наклоняется в лодке, чтобы коснуться моей оголенной коленки, всего на секунду. В этот момент все ощущается острее, глубже, ярче, чем раньше. Небо, деревья, вода – даже ветчина в сэндвиче.
Позже, уже дома, я открываю «Досье» и пишу:
Тильда влюблена в Феликса, и, возможно, я тоже. То есть, разумеется, я имею в виду, что мне он нравится в качестве ее парня. Он такой привлекательный, умный, романтичный. У меня участился пульс, когда он снял всю свою одежду и я увидела его белое мускулистое тело, и потом, когда он прыгал в воду. Я не ожидала, что он совершит что-нибудь подобное при мне. Не могу припомнить,
3
1997
Самый жаркий и светлый день, какой я только могу вспомнить, и мы мчимся вниз по крутой горке где-то в Кенте. Под ногами пучки травы и бугры, поэтому я стараюсь держать равновесие, в то же время поглядывая вниз, на подножье холма, где стоят взрослые. Они разлеглись на одеялах, передают друг другу бутылку. Мама стоит отдельно от всех, пьет вино, курит, поправляет длинное желтое платье, которое она сшила вчера.
Она смотрит наверх, на наше соревнование, прикрывая глаза рукой, в которой держит сигарету, и мы бежим еще стремительнее, слетая с синего неба на поле. Мои ноги движутся так быстро, что я их уже не контролирую, они несут меня со скоростью миллион километров в час, заставляя то и дело подскакивать, мимо людей, пришедших на пикник, чьи голоса теперь обрушиваются на меня. Мама кричит: «Давай, Тильда!» – потому что моя сестра борется за первое место с девочкой, которую зовут Прешес, они идут нос к носу, уже почти у финишной черты. Светлые волосы Тильды развеваются, ее локти рассекают воздух, пока она не оказывается немного впереди, и тогда пронзительно кричит: «Я выиграла! Выиграла!» На миг я чувствую себя несчастной, но потом мама подбадривает и меня: «Молодец, Калли!» – и я снова довольна, хотя слышу в ее голосе нотку сочувствия – я буду последней. Внизу холма остальные дети падают друг на друга, а я, спотыкаясь, пролетаю мимо них, ускоряясь, вместо того чтобы остановиться, и, наконец, падаю головой вперед в черный колючий куст, который отделяет поле для пикника от другого, где ходят коровы.
Солнечный день погас, я стою на коленях посреди куста, руками упершись в землю, пытаюсь встать, но не могу, потому что запуталась в ветках, они впиваются мне в спину. Прикидываю, что можно съежиться и проползти обратно, переставляю руки, чтобы найти более устойчивое положение, и моя правая рука наталкивается на что-то твердое и бугристое в земле. Я хватаю это и слышу, как кто-то смеется, говорит: «Смотрите на Калли!» – и все прибегают к кусту. Мне становится любопытно, что это за предмет в моей руке, и я аккуратно держу его, продолжая медленно выползать на свет, пока не оказываюсь на траве. То, что держу в руке, белеет из-под слоя темных комков земли, которые я бережно счищаю, проходясь пальцами по всем трещинам и выступам. В моей руке покоится череп небольшого животного. У меня защипало в глазах.
Прешес подает голос: «Какая гадость. Что это?» – и все подходят поближе, чтобы посмотреть. Тильда предполагает, что это может быть череп теленка, потому что на соседнем поле гуляют коровы, а Прешес замечает, что я плачу. «Это потому, что ты последняя», – говорит она. Я вытираю слезы, но не совсем понимаю, почему они появились. Возможно, я расстроена, что прибежала последней, возможно – завидую победительнице-сестре, а быть может, думаю о погибшем животном. Забыла уточнить: это я вспоминаю наш день рождения, Тильды и мой. Нам тогда исполнилось семь.
Тильда говорит: «Не переживай из-за этого, пойдем на пикник, поедим торт». Я беру ее за руку, но в другой руке у меня остается череп, который я прижимаю к груди. Мама осматривает его и заворачивает в бумажную салфетку, говоря, что он, возможно, принадлежал ягненку и что это замечательная находка, она его когда-нибудь нарисует, но сперва его нужно как следует помыть, и я смогу отнести его в школу, чтобы поставить на стенд по природоведению, если захочу. Я вытягиваю руки, а мама льет на них сверху воду из пластиковой бутылки, а потом вытирает юбкой. Остальные дети стоят вокруг, смотрят, потом все поют «С днем рождения тебя». Я лежу на спине, моя голова у мамы на коленях, смотрю на Тильду, которая стоит, широко расставив ноги и подняв лицо к небу. Она тоже поет, хотя это и ее день рождения, а солнце светит сквозь ее волосы, из-за чего они сияют, как нимб. Тильда плюхается на колени, я привстаю, и мы сидим рядом, задувая свечи.