Белое и черное
Шрифт:
— То есть вы эту печь здесь установили, а сами ушли?
— Ну да…
— Сколько времени тогда было?
— Пять часов. Мы в пять кончаем.
— Когда вы уходили, печь была в таком же самом положении?
Снизу печь крепилась на маленькой вагонетке, поэтому любой мог с легкостью ее передвинуть.
— Как вам сказать… Точно-то я не помню, но вроде она стала поближе к мусоросборнику.
Уверенности в его голосе не было.
— Таак… Значит, получается, что если эту дыру здесь кто-то просверлил, то сделано это было после того, как вы все ушли?
— Должно
— Что вы ее вчера должны были использовать здесь, знали только ваши ребята? Или еще кто-нибудь?
— Ну из тех, кто здесь работает, каждому ясно было. Мы же ее краном перетаскивали, так что это все видели. Да только никто из наших такую глупость бы делать не стал.
— Прошу прощения, — это в разговор снова вмешался Киндаити Коскэ, — а кроме тех, кто здесь работает, кто-нибудь знал, что на этой крыше сегодня будут класть вар?
— Жители тоже видели, как мы краном сюда печь тащили. Ааа, да еще тот мужчина…
Фудзино, припомнив, щелкнул пальцами.
— Мужчина? Что за мужчина?
— Как зовут, не знаю. Вроде из здешних жильцов. Он все с блокнотом для рисования приходил, частенько с нас наброски делал. Мы его Художником называли.
— Какого возраста?
— Где-то сорок — сорок пять. Все время с моряцкой трубкой и в берете, усики у него короткие. Жеманный такой тип. О чем ни заговорит, голосок сладенький, словно кошку гладит… Мы все его терпеть не могли.
— Эй, Фудзино-кун, поди-ка!
Следователь Араи смотрел вниз через парапет.
— Воон там, напротив, — это не тот ли, о котором ты говоришь? Видишь, вроде как художник картину рисует? Третий этаж, шестая квартира справа. Глянь-ка, вон…
Южный фасад корпуса 18. Третий этаж, шестая квартира справа — это напротив Дзюнко, через этаж выше.
Все взгляды устремились вниз. На балконе мольберт, перед ним мужчина.
Сверху лица его видно не было. Одет во что-то, вроде блузы, на голове сдвинутый набок берет. Есть ли у него маленькие усики, не разберешь, а когда человек стоит у мольберта, определить, жеманный он тип или нет, не представляется возможным.
За его спиной стояла женщина в ярко-красном свитере. Она то и дело переводила взгляд с холста на место преступления. Уж не бездыханный ли труп изображает там художник?
Киндаити подумал, не Киёми ли там, но свитер у нее другого цвета, да и формы попышнее.
Женщина, по-видимому, что-то сказала художнику: он обернулся. Над верхней губой у него чернела полоска.
— Это он!
— Отлично! Корпус восемнадцать, третий этаж, шестая справа.
Сыщик Миура из полицейского управления S вытащил из кармана записную книжку, и тут вдруг снизу раздались пронзительные звуки. Это, как сумасшедшая, разоралась ворона.
Надсадное карканье неслось с первого этажа корпуса 18, со стороны крайней правой квартиры Там на веранде стоял какой-то ящик, — наверное, он служил клеткой для птицы. Ворону заметила приблудившаяся собака и принялась яростно облаивать, та же не осталась
Внезапно вспыхнувшая перепалка между собакой и вороной на мгновение завладела всеобщим вниманием. Люди на крыше отвлеклись от интересующей их квартиры и переключились на шум.
Собаке, видимо, для удовлетворения боевого духа оказалось недостаточным просто полаять, и она принялась бросаться на перила. Ворона завопила еще пуще.
Из комнаты вышли двое, мужчина и женщина, и забрали ящик в комнату. При виде женщины Киндаити невольно подался вперед: ему показалось, что это Дзюнко.
— Похоже, кто-то дома ворону держит.
— А это комендант. Его Нэдзу зовут, — ответил Саяма.
Что ж, раз это квартира коменданта, то ничего удивительного, что там могла оказаться Дзюнко.
— Их здесь сколько? В каждом корпусе свой?
— Нет, пятеро. На одного коменданта четыре корпуса. У господина Нэдзу пока два, семнадцатый и восемнадцатый, а когда девятнадцатый и двадцатый сдадут, они тоже его будут.
— Что ж, спасибо. Фудзино-кун, расскажи-ка господину старшему инспектору про этого Художника.
— А-а, ну так, значит, Художник тот…
Все взгляды невольно опять переместились на его квартиру.
— В общем, он часто захаживал к нам, когда мы работали, просил разрешения наброски делать. Удовольствия нам это не доставляло — мы же тут вкалываем до седьмого пота, кому понравится, когда тебя при этом какой-то бездельник для собственного развлечения рисует? Да еще он больно любопытный, во все встревал: а вот это для чего, а потом что делать будете? Без конца с расспросами приставал. Сперва-то мы к нему с уважением, мол, художнику все знать надо, вот он и усердствует, но ведь меру тоже надо соблюдать, верно? И к тому же манера разговаривать у него противная — сам приторный и при том надменный. А еще иногда с собой девицу приводил — вот уж пыжился перед ней! Это он как раз вчера и приходил, когда мы печь устанавливали.
— Приходил вчера, когда вы печь ставили?
— Да, с девчонкой лет семнадцати. Как обычно, докапываться до всего начал: для чего, мол, эта печь нужна, как вар кладут… Нас время поджимает, мы нервничаем, а тут еще он как всегда, вежливенько да настырно, — короче, разозлились мы здорово. Только и оставалось, что отговориться от него по-быстрому, чтобы отвязался. Коли ты художник, глаза открой пошире да смотри, сам наблюдай все вокруг хорошенько. А то ишь — перед девицей красоваться вздумал! Ха-ха-ха…
— Стало быть, ты ему рассказал, как этой печью пользоваться?
— Стало быть, рассказал. А то бы он так и не отвязался, работать бы не дал.
— Ты вот говоришь, он частенько не один приходил. Девица у него постоянная была?
— Не, всегда разные. И похоже, все из здешних. А кстати! Ту вчерашнюю он называл Тамаки.
Получалось, что среди обитателей Хинодэ по крайней мере двое имели представление о том, как работает печь.
— Эй, Фудзино-кун!
Сыщик Миура держал перед собой раскрытый блокнот.