Белла
Шрифт:
— Это случилось вскоре после Ватерлоо. Достопочтенная миссис Фолкирк пригласила меня на утешительный прием для вдов войны. Единственным моим желанием тогда было скрыться ото всех и плакать, но она познакомилась со мной и Джереми в Брюсселе, и я чувствовала себя обязанной пойти. В итоге я пошла. И там был Придо. Весь на нервах и хотел уйти пораньше, но я убедила его остаться, мы побеседовали о Корнуолле. Поэтому, когда около трех лет назад он вернулся в Корнуолл, мы легко подружились.
Демельза наблюдала за чайкой у воды, птица чистила перышки при тусклом свете солнца.
— На всю жизнь я останусь
— Нравится? Более чем. Когда разорился брат, только он поддержал меня... всех нас.
Чайка настороженно взглянула на привязанных лошадей и поковыляла прочь. Демельза всматривалась в морскую даль.
— Ты замечала, как прекрасна волна, когда она приближается к берегу на таком большом пляже? Я всегда любуюсь волнами из окна. Поверхность моря кажется спокойнее, чем волна под ней, будто море и волна движутся в противоположные стороны. Чем-то напоминает верблюжьи горбы, перекатывающиеся из стороны в сторону. А потом, достигнув предела высоты, волна обрушивается на берег белыми брызгами пены.
— Я всегда наблюдала это явление из Каэрхейса, — сказала Кьюби, — хотя лучше всего это видно на южном побережье. Она взяла пригоршню песка и пропустила сквозь пальцы. — А вам он нравится?
— Кто, Филип? О да. Очень.
— Похоже, Клоуэнс счастлива с лордом Эдвардом. Несомненно, она заслуживает мужа получше, чем Стивен Каррингтон!
Но Демельза не сменила тему.
— Извини, возможно, это не мое дело, но я спрашиваю из любви к тебе.
Карие, обрамленные темными ресницами глаза Кьюби щурились от солнца.
— Вы намекаете, что Филип мне не просто нравится? При других обстоятельствах так бы и случилось.
Какое-то время обе молчали.
— Как сейчас помню — пять лет назад, пятнадцатое июня, — продолжила Кьюби. — Мы с Джереми находились в Брюсселе, проводили вечер того дня вдвоем. Джереми вернул приглашения на бал герцогини Ричмондской, которые с трудом достал. И мы поужинали в любимом ресторанчике на углу площади, только мы вдвоем. Пусть тогда было неспокойное время, но для нас оно оказалось счастливым, потому что мы были безмерно поглощены друг другом. Говорили о нашем будущем ребенке, хоть я еще была на четвертом месяце. Я тогда сказала, что хотела бы девочку, а он ответил, что если придется ждать ее появления до Рождества, то назовем Ноэль. Все было одновременно легко и тревожно. Он пытался успокоить меня, рассказав о том, как неточно стреляют британские ружья. Удивляюсь, сказал он, как из них вообще можно попасть. Потом мы пошли в нашу квартиру — помните её? — и долго лежали в темноте, говорили, любили друг друга, пока не услышали стук в дверь. Ординарец Джереми пришел с посланием от сэра Уильяма де Ланси, генерал-квартирмейстера. Джереми приказывали немедленно вернуться в полк и отправиться... думаю, в Брен-ле-Конт. Та ночь. Тот момент.
Я помогла ему одеться и собрать вещи. Где-то снаружи завывали военные рожки и пронзительные дудки. Перед его уходом мы поговорили. Запланировали небольшой ужин на следующей неделе. Он пообещал мне... пообещал не опаздывать «после этой небольшой стычки». Чувства переполняли мое сердце. Но даже тогда я не думала, что никогда больше его не увижу. Нет! Нет! Это против природы! Это против
Демельза прижала руку к сердцу.
— Довольно себя терзать. Мне не следовало тебя спрашивать.
Кьюби улыбнулась сквозь слезы.
— Возможно, и следовало. Возможно вы, как всегда, больше знаете о нас, чем мы сами. Возможно, видите, как мне одиноко. Ноэль для меня радость и успокоение, но по мере приближения ее пятилетия одиночество только усиливается. Как будто я долгое время жила в своем мирке, а потом он стал расширяться, жизнь катится, а я чувствую себя потерянной. Звучит так, будто я себя жалею, верно?
Демельза смахнула слезы.
— Хорошо, что мы об этом поговорили.
— Удивительно, — продолжила Кьюби, — как жизнь с Джереми отдалила меня от Тревэнионов. Я не забываю о матери, люблю Клеменс, терпима к Джону и Огастесу. Но больше не часть семьи, мне чужды их интересы. Может, было бы неплохо снова выйти замуж, но вряд ли это случится.
— Почему бы и нет? — предложила Демельза.
— За Филипа? Да он ни на кого не смотрит, кроме Клоуэнс. До сих пор.
— Вероятно, ему тоже одиноко.
— Разве чувство одиночества — хорошая основа для брака?
— Иногда, постепенно возникнет привязанность. Нет, извини, я заговариваюсь. Это как-то черство. Ты права, одиночество не повод, особенно для такой молодой особы, как ты. Я сужу с высоты прожитых лет.
Кьюби похлопала свекровь по руке.
— На этой неделе он прямо герой всех газет. Найдется куча прелестных девиц, готовых лишиться чувств от одного его прикосновения.
— А я заметила, что он на тебя посматривает, — сказала Демельза.
— Наверное, — ответила Кьюби, — только он видит то же, что и все: мрачную вдову с ребенком-сиротой.
— Не думай о себе так. Из-за подобных мыслей ты скоро и выглядеть так будешь. Ты больше не ощущаешь себя Тревэнион, но теперь ты Полдарк.
— Я все еще сестра печально известного банкрота и вдова храброго военного, без гроша в кармане. Идемте, дорогая свекровь, сядем на лошадей и галопом поскачем домой. Может, все наши иллюзии вылетят из головы.
Глава пятая
Двадцатого ноября за Беллой приехал Кристофер, и на следующий день молодые люди отправились в Лондон.
Клоуэнс прислала Белле радушное приглашение остановиться в Лансдаун-хаусе, однако Белла, которой предоставили возможность решать самой, очень мягко и деликатно отказалась. Впоследствии она призналась Демельзе, что лорд Эдвард и без того подарил ей такой шанс, и она не могла, просто не могла принять от него что-либо еще, и она обязана, просто обязана самостоятельно встать на ноги.