Белее снега, слаще сахара...

Лакомка Ната

– Она моя сестра! – пленник снова начал буйствовать, пытаясь расшатать решетку и сорвать замок.
– А ты - ведьма! Ты заманила нас сюда! Я сразу понял, что эта птица неспроста крутится возле нас!

Что он там болтал про птицу, я даже не пыталась понять. Меня порадовало, что охотник знал свое дело, и клетка не подалась ни на дюйм, а замок так и вовсе хранил очаровательную невозмутимость.

– Послушай, - юнец устал бестолково биться об решетку и сменил тактику, заговорив вкрадчиво. – Давай ты выпустишь

меня, а я тебя не трону. И даже награжу. Щедро награжу.

– Чем же? – спросила я деловито, вспарывая корсаж платья девушки. Жаль роскошной ткани, но раненую надо было вымыть и избавить от грязной одежды.

– Хочешь, заплачу серебром, - предложил юнец. – А хочешь – золотом. Хочешь золота?

– Кто ж его не хочет? – ответила я резонно. – Ну, давай свое золото. Но что-то я не заметила у тебя кошелька.

Слова попали в цель, потому что пленник замер, а потом принужденно засмеялся.

– С собой нет, - он старался говорить дружелюбно, но не мог скрыть, что его так и распирало от злобы. – Только если ты меня выпустишь, мои люди…

– Твои люди? – перебила я его. – И кто же ты такой, господин мой золотой? Не иначе, как принц.

– Нет, - ответил он тут же. – Я… я – сын лесничего.

– Девушка в платье, расшитом серебром, - сказала я насмешливо. – С каких это пор дети лесничих щеголяют в подобных нарядах? Скорее я поверю, что ты украл бедняжку Гретель у богатого отца или напел о любви, уговорив бежать.

– Ты глупая, как курица, - вскипел он, но тут же прикусил язык и добавил миролюбиво: - Наш отец – один из королевских лесничих. Я не лгу. Если ты сообщишь о нас…

– Ага, пойду прямо к королевскому двору, - закивала я. – Это – Брохль, мальчик. Тут до ближайшего города три дня пути.

– Я не мальчик! – огрызнулся он. – Я – мужчина.

– Я состарюсь, когда ты станешь мужчиной, - засмеялась я, вызвав у него новый приступ бешенства.

Несколько минут он высказывал мне всё, что думает о моём уме, моей внешности, образе жизни и всех моих достоинствах. Достоинств у меня оказалось много, и пока юнец угомонился и замолчал, тяжело дыша, я уже вымыла Гретель, сменила под ней простынь и укутала. Теперь можно дожидаться маму. Она приедет, и раненую можно будет увезти в Брохль, а там передать на руки лекарю.

– Есть хочешь? – спросила я у своего пленника, и только теперь поняла, как проголодалась сама. Дынные цукаты совсем не утолили голода, и теперь мне мечталось о вкусной яичной кашке.

Несколько минут я с удовольствием наблюдала, как в спесивом юнце борются гордость и желание поесть, а потом достала из ларя несколько пряников, которые вылеживались там к следующей ярмарке.

– Возьми, - я предусмотрительно протянула ему пряник, наколов на лучинку, чтобы не схватил меня за руку. – Пока растоплю печь и пока приготовлю, пройдет время.

Он

посмотрел на меня с ненавистью, но пряник взял и начал его с отвращением жевать. Я тоже взяла пряник и принялась растапливать печь.

– Как тебя зовут? – спросила я, укладывая в растопку лучинки. Спросила только для того, чтобы что-то спросить. Мне было совершенно не интересно его имя. Приедет мама, и мы сразу отправим незваных гостей в Брохль. Таким дикарям не место в приличном доме.

– Зачем спрашиваешь? – хмуро осведомился юнец, проглотив пряник в несколько секунд. – Что с Гретель?

– Кровь я остановила, повязку сделала. Теперь нам остается только ждать.

– Ждать?! – он так и взвился. – Ополоумела, ведьма деревенская?! Немедленно сообщи!..

Я переждала, пока он закончил орать и замолчал, переводя дыхание, а потом сказала:

– Не лопни от натуги, малыш. А если скажешь еще хоть одно обидное слово, я тебя на жаркое пущу.

– Ты спятила?! – он уставился на меня, сквозь прутья решетки.

– Нет, - я пожала плечами и протянула ему еще один пряник на лучинке. – Откормлю тебя, а потом зажарю и съем.

Мои слова произвели впечатление, потому что юнец закашлялся, чуть не подавившись.

– А что? – я удивленно приподняла брови.
– Ведь так поступают все ведьмы. Едят нахальных, избалованных никчемных мальчишек, которые шляются по лесам без папочки и мамочки.

– Я тебе язык отрежу, язва, - пообещал он, продолжая уписывать пряник, а потом потребовал: – Дай еще. И воды.

– Тебе бы крапивкой, да по голому заду дать, - ответила я, но протянула ему еще пряник. – Отойди к стенке, я поставлю тебе воды.

Он послушался и отошел, а я быстро поставила возле решетки кружку с родниковой водой. Настоящей. Которая была вовсе не в ведре, а в кувшине.

Юнец напился, поел, посмотрел на сестру, грудь которой ровно поднималась и опускалась, и заметно подобрел. Вернее – перестал меня оскорблять. Хотя, кто знает – может, его испугала перспектива быть съеденным.

– Ты кто такая? – приступил он к расспросам. – Почему живешь в лесу? Как твое имя и кто твои родители?

– Назовись-ка сам сначала.

Он помялся, а потом сказал:

– Меня зовут Иоганнес.

– Имя больше тебя, - я не удержалась, чтобы не поддеть его. Конечно, он был слишком рослым для своего возраста. Ему лет пятнадцать, наверное. Я окинула парня взглядом, пытаясь определить, сколько ему лет.

– Что вытаращилась? – тут же нагрубил он.

– Нет, - задумчиво сказала я. – Не Иоганнес. Гензель – как раз твой размер.

9.

Он заскрипел зубами, но сдержался, хотя на языке у него, скорее всего, вертелось с десяток ответных оскорблений.