Бар «Безнадега»
Шрифт:
Получается у него не особенно. Он слишком молод, хреново себя контролирует.
– На ловца и зверь, - хрустит шеей светлый, отталкиваясь от моей тачки.
Я только бровь вопросительно вздергиваю, наблюдая за приближением Медведя. От него почти несет осознанием собственной значимости и пафосом.
Он идет наигранно лениво, почти небрежно, засунув руки в карманы, наверняка кого-то копирует. И я даже могу предположить кого.
Смешок сдержать получается чудом. Гад вряд ли будет рад появлению у него «фанатки».
Мальчишка
Но я вздергиваю руку, призывая к молчанию, выуживаю из кармана телефон, набираю Лис.
В трубке сначала гудки, после – голосовая.
Ковалевский заметно бесится из-за моего поведения.
– Где Эли?
– Какого черта твоя тачка тут делает?
Оба вопроса звучат в унисон. И никто из нас отвечать не собирается. Я оглядываюсь, пробегаюсь взглядом по лицам иных. Хмурюсь, потому что только теперь понимаю, что их слишком много, и они слишком взвинчены. Возвращаю внимание к Ковалевскому. В воздухе напряжение и нервозность, слишком много суеты.
Ничего не меняется, да?
– Что твоя тачка тут делает?
– цедит мальчишка, не выдерживая первым.
– Ждет меня. Где Элисте? – повторяю свой вопрос, напоминая себе о том, почему не могу просто съездить сопляку по морде. Вспоминается плохо.
– Это не ответ.
– Другого у меня нет. Еще раз - где Эли?
– Зарецкий… - снова цедит многозначительно Медведь. – Я ведь могу и…
– Аарон, - раздается знакомое из-за спины, заставляя меня повернуть голову, а шавку совета заткнуться. На дорожке в парк, чуть сбоку, Доронин.
Он стал еще толще с нашей последней встречи, впрочем, как и его очки. Костюм – старомодный, на трех пуговицах – почти трещит на животе, на манжетах темнеют пятна. Челка прилипла ко лбу: то ли от пота, то ли из-за дождя. Смотрит внимательно, холодно, сосредоточено, хоть и немного устало.
– Глеб, - киваю мужику. – Отзови своего солдата, он нагоняет на меня невообразимую тоску: у меня пес был когда-то – мелкий, громкий и тупой. Я пнул его слегка, и Тузик сдох. Теперь вот, - развожу руками, - скучаю. Бесполезная тварь была, но забавная.
– Зарецкий! – почти натурально рычит пацан, подаваясь ко мне.
– Миша, - тут же тихо одергивает сопляка Глеб, и тот дергается, как от удара. Губы кривятся от злости, желваки – на скулах, взгляд почти бешеный. Плохо, - иди, покури. Я дальше сам.
– Но…
– Михаил!
Мальчишка смотрит почти с ненавистью несколько секунд, а потом все же уходит.
Они с Куклой, что ли, в детстве в одной песочнице сидели?
– Напрасно ты с ним так, - качает головой Глеб, поравнявшись со мной. Мы оба смотрим в спину пацану. – У него есть задатки.
– Он слишком открыт и предсказуем, - пожимаю плечами. – Волков его сбросил, и ты сбросишь.
– Посмотрим, - отказывается соглашаться Глеб. – Мальчишка просто
– Молод? Ему полтинник, да? – усмехаюсь.
– И он все еще жаждет добра и справедливости…
– …во имя луны, - кривится Доронин.
– Что? – удивленно поворачиваюсь к мужику.
– Не обращай внимания. Я эти выходные с племянницей провел, - он снимает очки, вытаскивает из кармана платок, - никак не отойду. Ты ищешь Громову?
Киваю.
– Она дома или где-то возле него. Уехала час назад.
– Ты ее смотритель?
– Да.
– Давно? – спрашиваю, разглядывая деревья.
– С самого начала, - спокойно пожимает Глеб плечами. – Не играй с ней, Аарон. Эли… - и замолкает, обрывая себя на полуслове. – Там нечего ломать, - все-таки продолжает. – Уже все изломано.
Слова Доронина мало что проясняют мне на счет Громовой, но проясняют почти все об их отношениях. Я поэтому о ней ничего не знал. Глеб прятал от мне Лис.
– Кем не скажешь?
– А кто ломает их всех? Смерть, - вопреки моим ожиданиям, отвечает смотритель. – Она собиратель с двенадцати. Начала еще в детском доме.
– Убийства… - качаю головой.
– Да. Жестокие, обычные, по неосторожности и умышленные, дети, старики, женщины, молодые парни. Все подряд, без разбора. Меня удивляет, что Громова все еще не шагнула в брешь. Я бы на ее месте шагнул.
– Эли сильнее тебя, - бросаю и иду к тачке. Глеб останавливать не спешит. Только протирает и протирает свои очки. Бесполезное занятие с учетом того, что на улице дождь.
– Я загляну к тебе на днях, - останавливаюсь у открытой дверцы. – Хочу посмотреть на тело Питерской ведьмы.
Доронин хочет возразить, жаждет возразить, но все-таки кивает. С усилием кивает, кривясь и морщась.
Я сажусь в машину, выкручиваю руль и утапливаю педаль газа в полу. Нутро внутри скручивает. Нет такой вещи, как мужское предчувствие. Вместо нее у нас чутье. И мое исходит на крик.
Пока еду, пробую дозвониться еще несколько раз, и каждый раз одно и тоже: гудки и голосовая. Я сворачиваю на трассу и звоню Вэлу, чтобы убедиться, что в баре Громовой нет. Если бы была, «Безнадега» дала бы мне об этом знать. Вэл, ожидаемо, сообщает только о толпе страждущих, среди которых снова Игорек.
Удивительная настойчивость для того, кто меня ненавидит.
Я паркуюсь во дворе, проскальзываю в подъезд, потом в квартиру. Темную и почти пустую. Элисте тут нет, только кот. Сидит, смотрит, дергает ушами.
– Где твоя хозяйка, Вискарь?
«Мя», - отвечает животное, не моргая, потом начинает вылизываться.
Я прикрываю глаза, втягиваю носом воздух, прислушиваюсь. Биение ее сердца где-то… здесь… Где-то наверху. На крыше.
Что Громова там делает?
Лифт едет непростительно долго, так же долго поднимает меня на последний этаж. Я просачиваюсь сквозь чердачную дверь, поднимаюсь по лестнице вверх, выхожу на крышу.