Бар «Безнадега»
Шрифт:
– Поверь, ее желания очень далеки от детских.
– Тело созрело, а мозг не успел. Дерьмо случается, - усмехается Громова. – Так зачем она тебе?
– Я обещал помочь, - пожимаю плечами, сворачивая с трассы.
– И все?
– И все. Я стараюсь не нарушать собственных обещаний, Элисте – Карма и друг…
– Гордыня? – улыбается Лис, перебивая. Улыбается с пониманием. Я хохочу. Ничего не могу с собой поделать. Смех вырывается сам собой, вопреки желаниям и здравому смыслу.
– Подловила. Она.
–
– Ревнуешь? – дергаю я уголком губ, возвращаясь к прерванной теме. Мы оба знаем, что я не серьезно, и что за этим вопросом скрывается другой.
– Боль больше необходимого минимума – сомнительный стимул, Аарон.
– Ты поговоришь с ней? Объяснишь? Потому что, кажется, у меня не вышло.
У Элисте на лице в этот момент мелькает столько всего: от нежелания до мучения, что мне снова хочется расхохотаться, но я держусь. Стараюсь ничем себя не выдать. Просто жду.
– Поговорю. Возможно, лучшее для нее – это закрыть все, пока не поздно.
– Боюсь, что уже поздно, - признаюсь, лавируя по узким улочкам. – Какой подъезд?
– Третий. Почему поздно, Аарон?
– Кукла страдает от тоже недуга, что и я. И гордыня в ней сильнее здравого смысла и чувства самосохранения.
– Ауч, - дергает головой Элисте, отстегивает ремень.
На улице все еще дождь, Эли все еще в майке на голое тело, и я тянусь назад, чтобы дать ей оставленную куртку. Не хочу ее отпускать. Выхожу из машины следом и иду рядом, как верный пес. Мне даже интересно, когда перестанет клинить. Торможу, дергаюсь, как мальчишка, как человек. Не знаю, что говорить и о чем молчать.
Эли поворачивает ко мне голову, только стоя в подъезде, сжимает куртку, накинутую на плечи, у горла, смотрит немного растеряно и снова с каким-то вопросом. Но спросить опять не торопится. У меня несколько вариантов: она может спросить обо мне, о Кукле, о том, что я, черт возьми, делаю в одном с ней лифте, о «Безнадеге», даже об Игоре.
Но спрашивает совершенно о другом, о том, что почти выбивает почву из-под ног, о том, о чем меня ни разу до этого так открыто никто не спрашивал. Поднимает ко мне взгляд, всматривается в лицо, будто впитывает в себя. В тишине и интимности лифта вопрос почти оглушает.
– Что между нами, Аарон? – никакого кокетства, игривости, напыщенности.
– Не знаю, - я правда не знаю. Не понимаю. Всего слишком много и все слишком быстро. Звучит по-бабски, снова непохоже на меня, но… по-другому не получается. Я не хочу врать, а правды не понимаю. Несколько коротких встреч – и я как поломанный, как горящая проводка, как замкнувший транзистор. – Но… что бы это ни было, я хочу попробовать. Дашь мне возможность понять? Время?
– Ты разочаруешься, -
– Нет, - я кладу руки Лис на плечи, прижимаю к себе. В этот момент лифт останавливается, открываются двери. Снова закрываются, потому что я не тороплюсь ее отпускать, выходить. – Только, знаешь, разочарование – это сломанные ожидания. Но я ничего не жду, ненавижу ждать, - шепчу на ухо.
– Аарон…
– Ожидание – перекладывание ответственности, Эли, и моя гордыня сломает мне хребет, если я просто задумаюсь об этом.
Элисте немного расслабляется, тянется рукой к кнопке открытия дверей.
– Хорошо, - кивает, выскальзывая из моих рук, а я еще какое-то время рассматриваю узкую спину. Чего же ты хочешь, Элисте? Что с тобой случилось?
И кто, мать его, ждет тебя за этой дверью, к кому ты так торопишься и о ком переживаешь?
Глава 9
Элисте Громова
В квартиру я вхожу с нелепым чувством вины и облегчения. Вина – из-за Вискаря, нелепость – из-за вины, облегчение – тут постарался Зарецкий. И я совершенно не понимаю, какое из этих чувств сильнее. В голове роятся мысли, сразу обо всем, наползают друг на друга, толкаются, сбиваются в кучи, гудят и не дают ни за что ухватиться.
Но стоит мне оказаться в квартире, все тут же выходит само собой. Проблемы надо решать по мере их поступления, и первое на повестке сегодняшнего дня – голодный сопливый кот.
– Вискарь, - бормочу, натыкаясь взглядом на соплежуя, встречающего у порога. Он реально ждет, реально встречает, на морде – упрек.
Мы пялимся друг на друга, наверное, достаточно долго, потому что я пропускаю момент, когда мимо протискивается Зарецкий, закрывая дверь.
– Ты назвала кота Вискарь? – спрашивает Аарон, приседая на корточки, рассматривая животное. Животное на него внимания не обращает, пялится по-прежнему на меня.
– Шредингера, - отвечаю рассеянно, стягивая куртку и кроссовки.
– Что «Шредингера»?
– Вискарь Шредингера, - повторяю. – Его фамилия.
Зарецкий молчит ровно две секунды, а потом начинает хохотать. У него красивый смех, очень. Такой же, как и сам Аарон, и этот смех цепляет и тянет меня в бархат и кашемир. Но кот все еще зыркает недовольно, по-моему, еще более укоризненно, чем до того, как перед ним сел Зарецкий, и я вздыхаю и тащусь сначала в ванную, а потом на кухню.
– Это к нему ты так спешила? – Аарон застывает в дверном проеме, все еще посмеивается, а я ныряю в морозилку, выуживаю мясные шарики.