Бар «Безнадега»
Шрифт:
Бля…
Меня кроет, как мальчишку, выкручивает, размазывает.
Я смотрю, как она двигается, как улыбается своим музыкантам, как пробегает пальцами по плечу парня за барабанами, как заигрывает и все больше и больше перетягивает на себя толпу. Даже глоток воды из обычной пластиковой бутылки Громова делает так, что меня тащит. Ни одного громкого или резкого звука, все плавно и легко.
В этом вся Громова – уверенная, дерзкая, манящая. В ней сочетается то, что сочетаться не может: наивная соседская девчонка
Песня сменяет песню. Эли переходит от «Cry me a river» к «California dreaming» так же плавно, как перешла сегодня в лесу от дикого голода собирательницы, к себе привычной: легкой и беззаботной, почти безалаберной.
В какой-то момент даже Кукла затыкается и перестает зудеть мне на ухо своими бесконечными вопросами.
Правильно. Молчание в ее случае – высшая благодать.
Кукла хочет, чтобы я принял за нее решение. А я хочу, чтобы она заткнулась, в идеале – вообще испарилась, потому что раздражает. И ее неумелые заигрывания тоже.
– Я не хочу быть такой, как она… - снова бормочет девчонка, когда Юля ставит перед ней вино.
– С чего ты решила, что знаешь, какая она? – не выдерживаю, сжимая переносицу. Звучит грубо и мелкая дергается.
– Она… сегодня говорила… там… Она лицемерная, почему нельзя…
– Послушай, Кукла, - я перехватываю девчонку за подбородок, разворачиваю к себе, - не хочешь быть такой, как Громова, не будь. Будь такой, как ты. Только… реши уже, наконец, потому что нянчится с тобой меня, откровенно говоря, задолбало. Ты пришла ко мне, чтобы разобраться со своими снами. Мы разобрались. Ты не сумасшедшая и не фрик. Ты просто собирательница. Так что знаешь, чисто теоретически, я свою часть сделки выполнил.
– Но… - Кукла бледнеет моментально, губы дрожат, в глазах слезы… Она плачет постоянно, это тоже раздражает. – Я ведь… вы… я не знаю, что…
– Так узнай.
– Почему вы такой?! – вдруг выплевывает она в лицо тихо, выдергивая подбородок из моих пальцев. – Почему обязательно нужно быть таким дерьмом? Зачем вы претворяетесь, оскорбляете меня? Почему…
Прелестно…
– Милая, мне слишком много лет, чтобы я опустился до притворства. Я действительно – дерьмо. И мне на тебя почти плевать. Ты утомляешь.
– Зачем тогда согласились?! – пищит девочка-одуванчик.
– Было интересно, я думал, ты – что-то стоящее. А ты – просто инфантильная дурочка.
– Я…
Так, Аарон, соберись. Она сейчас в истерику ударится и что-нибудь дебильное наверняка выкинет. В духе инфантилочек.
– Так, Кукла, давай на чистоту. Твой психолог – полный дебил, это первое. Он зря получает свои деньги, так что советую тебе его поменять. И второе – тебе пора повзрослеть. Мир не черный и белый, люди не плохие и хорошие, жизнь ни хера не «коробка шоколадных конфет», выкинь из головы эти картонные статусы. И кроме тебя ответственность
– Я не наивная! И я взрослая, и…
– Тогда прими решение. И я помогу. А пока… - я просто пожимаю плечами и встаю, потому что Громова закончила петь минуты три назад. И ее парни еще на сцене, а самой собирательницы уже там нет. И мне это не особенно нравится. Я все еще чувствую Громову в зале, я все еще под ее гипнозом, и мне очень хочется понять, почему так происходит.
Кукла что-то пищит в спину, но я не слышу. Концентрируюсь на «Безнадеге». Эли где-то рядом. Где-то здесь, не… внутри. На улице.
Я выхожу в сырую морось, к заднему входу и вижу там Эли. Она стоит, опираясь о стену, чуть подняв голову к небу, курит, закрыв глаза. Обычная сигарета, румянец на щеках из-за духоты в зале и тонкие пальцы.
– Когда-нибудь тебя это убьет, - подхожу к ней, останавливаюсь в каких-то жалких сантиметрах, а хочется ближе, еще ближе, максимально. Я не могу это сбросить, не могу отгородиться. Да и в общем-то не особенно хочу.
– Когда-нибудь нас всех что-то убьет – отвечает тихо Эли. – Так какая разница?
Я с трудом сдерживаюсь рядом с ней, с трудом собираю буквы в слова, а слова в предложения. Я хочу Элисте Громову так, что слышу, как долбит в виски.
– Ты пришел сюда, чтобы поговорить об экзистенциализме? Или есть какая-то другая причина? Бемби что-то…
Кукла сейчас последняя о ком я желаю говорить.
– Если я скажу, что хочу тебя… - не выдерживаю, опираюсь руками о стену по обе стороны от нее, наклоняюсь к открытой шее, веду носом вдоль вены. Глинтвейн. Лучший в мире глинтвейн. Почти колотит.
Элисте вздрагивает, дергается, что-то хрипло шепчет, громко сглатывает, пальцы выпускают сигарету, и она тонет в луже, а рука Эли зарывается мне в волосы, сжимает рубашку.
Я готов почти сожрать ее.
– Элисте, - доносится из-за угла, и Громова дергается снова, но уже не так, как всего несколько секунд назад. Нет в этом движении прежнего нетерпения, болезненного желания, только раздражение. Она с тихим ругательством отстраняется, отталкивает меня. Дышит тяжело. Тут слишком темно, чтобы я мог рассмотреть ее лицо, вижу только лихорадочно блестящие глаза.
И это хорошо, значит, штырит не меня одного.
Вот только…
Михаил Ковалевский собственной сиятельной персоной. Какого, мать его, хрена он тут забыл? И какого смотрит… как будто имеет право на такой взгляд? В руках мудака веник из лилий. Лилии – кладбищенские цветы.
Улыбка ползет на губы.
– Ковалевский, - обреченно вздыхает Элисте. Собирательница явно не в восторге от встречи. Смотрит на мужика насторожено, потом переводит взгляд на цветочки и чуть дергает уголком губ.