Бар «Безнадега»
Шрифт:
– Сказал от кого?
– Нет, - качает птичьей головой Данеш. – Я не настаивала. Он что-то увидел, возможно, еще во время беременности жены, в костях, или ветках, или звездах. Не знаю, где смотрят светлые.
– Был напуган? – подается немного вперед Эли.
– Скорее, обеспокоен. Я не видела страха в его глазах. Мизуки? – чуть поворачивает казашка голову в сторону напряженной, трясущейся ведьмы.
– Он не боялся, - выдавливает ведьма. – Пришел к нам, потому что у своих помощи не дождался, потому что не было у светлых того, что могло бы ему
– Алина была темной? – голос Дашки звучит тихо, но твердо, скорее утверждением, чем вопросом. – Сильной темной?
– Не сильнее тебя, скорее всего, даже не сильнее меня, - продолжает журчать японка, вжимаясь все сильнее и сильнее в спинку дивана, как будто действительно думает, что это может ей помочь. Забавно… потому что ведь действительно думает.
– Было понятно, что в ней? – давит Элисте.
– Нет, конечно. Она так и не раскрылась, и вряд ли бы раскрылась, на самом деле, если бы Игорь продолжал ее сдерживать.
– А он бы продолжал? – спрашивает Дашка. Ей не нравится то, что она слышит, не нравятся собственные догадки и совсем не нравится новая сторона ее личной проблемы, но она старается это принять. Складочка на лбу, плотно сжатые губы, твердость взгляда. Лебедевой нет восемнадцати…
– С уверенностью сказать не могу, но, пожалуй, да.
– Что вы делали? – поворачиваю я голову к хранящей молчание казашке. – Как скрывали Алину от Совета?
– Вводили в транс через наш круг каждый раз перед осмотром и занятиями, а анализы… Игорь просто платил деньги, - усмехается верховная. – И их корректировали. Плюс кое-какие травы, чтобы Алина не ощущала нашего вмешательства. Мы не собирались ей вредить, Аарон.
Элисте напрягается, опускает ноги вниз, прячет руки за спиной, позвонки на шее заостряются еще больше.
– Лис?
Она почему-то не решается спрашивать. Как будто мысль еще не сформировалась в ее голове до конца, как будто сплетается из того, что мы уже знаем. Или из того, чего не знаем.
– Как вам платил Игорь? Чем? Как он платил комиссии?
– Нам – информацией. О собирателях, зачистках Совета, возможных облавах.
– В Ховринке?
– Да, - кивает ведьма. – Ты действительно собака, собирательница, хорошо чуешь след, каким бы он ни был.
– А ты действительно ведьма, - отбивает Элисте безразлично. – Вторая часть вопроса: как Игорь платил комиссии?
– Это было не наше дело. Не знаю.
– Ладно, - кивает Лис, откидываясь на спинку кресла, - с этим понятно. Искать Алину вы тоже помогали?
– Да. Но результатов поиски не дали, - хмурится восточная. – И… они вообще ничего не дали, никакой информации. И это было странно, потому что так не бывает. Я всегда могу сказать, мертв иной или жив. Наш круг всегда отвечает на вопросы, а тут тишина. Они пришли, но молчали, ничего не говорили. И в следующий раз, и потом, и после. Не видели ее, не могли найти ни среди живых, ни среди мертвых. Игорь в последний раз со мной говорил около года назад.
– Говорил? Не приходил?
– Нет. Звонил. Спрашивал про наши защитные амулеты,
– Когда вы в последний раз были в Ховринке?
– Я не была там с прошлого года. Вообще не бываю там, мне это ни к чему. А вот мои сестры помоложе ходят. Мизуки?
– Несколько месяцев назад, - мямлит ведьма. – Я… часто там бываю…
– Видела, слышала, чувствовала что-нибудь не то? Что-то, что тебя насторожило?
– Нет. Все как обычно. В Амбрелле сложно разобрать оттенки и уловить отголоски, Зарецкий, там все в куче, все перемешано.
– Может… был кто-то, кто попадался на глаза слишком часто?
– Тебя интересуют бомжи? – вздергивает восточная бровь, вдруг осмелев и охренев.
– Мизуки, - цежу сквозь зубы, - не тупи, не беси меня еще больше.
Ведьма дергается, как будто я ее ударил, выражение лица тут же меняется, взгляд на миг туманится воспоминаниями, очевидно, моего последнего посещения ее квартиры, и она еще раз вздрагивает.
– Ты лазаешь в Ховринку сколько? Лет пятнадцать, несколько раз в год? Давай, напрягай мозги, вспоминай, был ли кто-то, кого там быть не должно? Встречался ли кто-то чаще остальных? – мой ад ползет по полу, подбирается к ногам ведьмы, почти касается ее пальцев, и волоски на ее руках встают дыбом.
– Не знаю, - тянет по слогам японка.
– Думай! – давлю на ведьму. – Меня твой ответ не устраивает!
Ад скользит по ее балеткам, лодыжкам под кимоно, скоро дотянется до бедер и живота.
– Мне кажется…
– Крестись, мать твою, когда кажется. Соберись, Мизуки!
– Нет. Вроде бы нет…
Чертово «вроде бы» меня бесит, ее робкое мяуканье меня бесит, сама ведьма меня бесит, потому что не старается, не хочет напрягаться. Она боится, но недостаточно, чтобы этот страх помог прочистить ей мозги, ее страх, наоборот, путает мысли, заставляет ведьму вообще перестать думать.
– Давай, Мизуки, соскребай себя и свое дерьмо в кучу, напрягай оставшиеся извилины, засунь в рот своего екая, сделай хоть что-нибудь, что заставит меня сохранить тебе жизнь.
– Я не знаю! – вскрикивает восточная, потому что чувствует, как сдавливает ее внутренности, как трепыхается в тисках моей злости сердце. – Чего ты хочешь от меня?! Я не знаю, слышишь! Не помню!
Японку трясет, шипит где-то за спиной ее змея, волосы скручиваются в кольца, шевелятся, как живые. Восточная старается задавить панику, вот только выходит у нее хреново. Очень хреново. Данеш вмешиваться не спешит, только кривит губы недовольно, поглаживая своего волка между ушей.
– Вспоминай! – бросаю зло. – Кто-то незаметный, кто-то, кого ты видела лишь мельком, но достаточно часто, чтобы запомнить. Он не бомж, не наркоман, не сектант, не экскурсовод или диггер, не охранник, - ад уже у ее горла, стискивает, сжимает, стягивает, заставляет хватать ртом воздух, скрести ногтями шею.