Бар «Безнадега»

Вольная Мира

Амбрелла, сука, бдит.

Я не чувствую давления, или напряжения, или чужого взгляда, здание кажется просто зданием, но… зная, что оно такое, поступать по-другому глупо. Здесь сейчас странно тихо, пасмурное небо кутает заброшку в тени и болезненные пятна бликов и отсветов, где-то там, за нашими с Эли спинами, за серыми, тяжелыми тучами корчась в муках умирает закат. Ховринка огромная, неуклюжая и бестолковая. Неумелый и неловкий выкидыш целого выводка архитекторов, ребенок-уродец, нежизнеспособный еще на стадии планирования, но при этом все же сумевший, словно в насмешку, выжить. Она скалится выбитыми окнами,

стенами, испещренными надписями, запахами протухшей еды, подвала и сотней немытых тел, разбросанным вокруг мусором. Будто выплюнула все свое содержимое нам в лицо, демонстрируя, гордясь каждой своей уродливой составляющей.

– Смотри, - произносит Элисте, заставляя отвести взгляд от главного входа, указывая рукой куда-то вбок, - я раньше не замечала, а теперь вдруг в глаза бросилось.

Лис показывает на ближайшее к нам дерево. Низкое, серое, с перекрученными ветками, с выступающими над землей, как кости скелета, корнями, с какими-то ржавыми пятнами по всему тонкому, ребристому стволу. Я перевожу взгляд на деревья вокруг, на кусты: все ржавое, все прогнившее, и несколько падальщиков на ветвях того, что могло быть березой, у самого входа.

– Падальщиков здесь тоже много, - цедит Лис. – Всегда было много, но я никогда не обращала и на это внимания.

– Это кладбище, Лис, - тяну я собирательницу за руку, - на кладбищах падальщики – естественная часть пейзажа.

– Не могу сказать, что меня это оправдывает или особенно утешает, падший. Но за попытку спасибо.

Я только киваю, пробираясь через битые бутылки, шприцы и обертки к главному входу. Парни Гада и трое собирателей должны ждать там.

Сквозь щели между досками, которыми заколотили окна и двери, тянет сыростью, плесенью, холодом и дикой вонью, я вижу грибок на бетонных стенах, ступеньках, козырьке и колоннах. Он как растущая раковая опухоль. Здание доживает последние дни, кажется, что готово вот-вот рассыпаться само по себе. Фундамент местами ушел в мягкую землю, трещины ползут по всему корпусу: большие, маленькие, кое-где целые сколы, как вырванная из тела каменного исполина плоть.

Вот оно.

– Оно торопится, - говорю тихо, хотя и сомневаюсь, что это поможет. – Потому что умирает, Лис. Действует так неаккуратно, потому что скоро сдохнет. Посмотри, - чуть веду подбородком, - Амбрелла разваливается на куски.

– Да, - рука в моих пальцах на миг напрягается. Лис прислушивается.

– Что?

– Ничего, - тут же отвечает. – В этом-то и дело. Мне казалось, оно должно нас ждать.

– Мы не знаем наверняка, умеет… - тут же поправляюсь, - могло ли оно нас слышать.

Громова ничего не отвечает, и я толкаю двери главного входа. Доски и цепи, которыми они были раньше закрыты, тонким слоем пепла лежат под ногами. Работа Пыли. Я знаю парня, он знает меня. Вообще, я знаю почти всех ребят Волкова – знакомства, оставшиеся от моей постыдной связи с Советом.

В холле в разной степени напряженности все. Даже те, кого я не ожидал и не особенно горю желанием видеть.

– Саныч? – за широкой спиной мужика толпа мордоворотов в камуфляже. Ладно, не толпа, шкафов десять, но… не они меня напрягают. Среди них, без маски и с раздражающим выражением на морде – светлый бобик с преданным взглядом.

– Делиться надо, Зарецкий, - притворно вздыхает глава Совета. –

Делиться.

– Я полагал, ты занят согласованием вопроса о сносе Ховринки с муниципалитетом, - кривлюсь, еще раз оглядывая собравшихся. Пыль, Стомат, Леший и Док – парни Гада – возле широкой главной лестницы, сам Волков почти равнодушно подпирает стену у того, что должно было в итоге стать одним из лифтов, а сейчас просто пустая шахта, трое собирателей на подоконнике левее, под слишком оптимистичной кривой надписью «выход есть», кажутся на все положившими огромный болт, заскучавшими туристами. И толпа… этих… как кремовые, мать их, розы из прогорклого масла на стухшем торте.

– Основное я сделал, дальше справятся без меня, - немного ведет Саныч головой. Он, как всегда, похож на приодевшегося бомжа: взъерошенный, всклоченный с такой рожей, словно он видел все. Это выражение на его морде меня всегда бесило, бесит по-прежнему. Его только Гад может выносить.

Я вздергиваю бровь, всматриваясь в черные глаза иного. Саныч, на самом деле, выродок еще похуже меня, но Совет, в отличие от меня же, тащит на себе добровольно, чуть ли не из альтруизма и веры в светлое, чистое, вечное...

Ладно, на самом деле, не из альтруизма, из-за того, что, когда я на все забил и свалил, у мужика не осталось выбора, Совет ему впихнули в руки, как впихивают свидетели Иеговы свои буклеты у метро.

– Я в серьез размышлял над тем, не написать ли заявление по собственному, - пожимает он плечами и лезет в карман за сигаретами.

– Грехи искупаешь? – короткий смешок вырывается из меня против воли, такие же смешки вырываются у Гада и его парней. О да, они понимают, о чем я. Кто бы там что ни думал о Совете, Контроле и о том, что там происходит, иные живут в мире людей, а не наоборот, и вынуждены подчиняться правилам и следовать законам. Кто ж виноват, что бюрократия, сука, как бессмертный Лазарь? Саныча это тоже бесит, знаю, но он способен сдерживать свою ненависть, в отличие от меня, способен вести переговоры, договариваться и находить подходы. Мужик – долбанный дипломат, и он – то, что нужно Совету.

– Ищу развлечений. Осенняя хандра, знаешь ли… - щелкает иной зажигалкой.

Пока я треплюсь с главой Совета, Лис ускользает к собирателям, о чем-то тихо с ними переговаривается, бросая в нашу сторону короткие взгляды. До меня доносятся только отзвуки и обрывки фраз.

– Толпу с собой привел, чтобы вечеринка задалась наверняка? – мне действительно не нравится количество иных на один квадратный метр пространства. Больше людей – сильнее человеческий фактор. В данном случае нечеловеческий, конечно, но сути это не меняет. Силовики… они как дети, их в какую сторону развернешь, в ту и побегут. Мозг при этом присутствовать не обязан. И Саныч не может этого не понимать.

– Намекаешь на сопутствующий ущерб? – скалится иной, выдыхая со смаком густой, вонючий дым. Он тоже злится.

– На намеки у нас нет времени, Саш, - качаю головой, прислоняясь спиной к створке двери. – И не говори, что оскорбил тебя в лучших чувствах, - кривлюсь. Мужик здесь явно не из-за пресловутой «осенней хандры», не потому что совесть замучила, ну… или не только поэтому. Есть еще какая-то причина, разбираться с которой – впустую тратить время.

– Зарецкий, - хрустит он позвонками, - не зарывайся.