Балаустион
Шрифт:
— Царь был обречен с самого первого дня нашего прибытия на Крит, — дрожащий голос Эпименида выдавал жестокие нравственные муки, испытываемые этим человеком. — Убийца подсы пал ему в питье медленный яд, который убил бы государя через месяц, даже если бы из затеи с царевичем ничего не получилось. Возможно, убийца сделал так оттого, что не вполне доверял мне, дабы у меня не появилось искушения раскрыть его план царю или ожидавшемуся на острове царевичу…
— С этим все ясно, но ты забегаешь вперед, лафиропол, —
— Я не знаю многого — мне говорили только то, что я должен был знать, чтобы исполнять свою роль, — голос Эпименида сорвался. Отдышавшись и несколько раз сглотнув, он продолжал. — Мне известно только, что убийце содействовал царь Полидор. Душегуб как-то проговорился, что критский владыка и кто-то из лакедемонской знати давно составили заговор, имеющий целью убийство государя Павсания, но новые планы отменяют старые, так он сказал. Когда государь Павсаний занемог от зелий убийцы, царь Полидор распорядился перевести его из старых покоев в новые, в которых был хорошо замаскированный тайный ход.
Пирр, хрустнув кулаками, глянул на Иамида, а Лих, не выдержав, воскликнул:
— Где он находился, сто тысяч демонов? Мы облизали в опочивальне каждую проклятую пядь!
— Я знаю лишь, что некий механизм поднимал плиту в потолке уборной, и туда можно было попасть из потайной комнаты наверху. Убийца, похваляясь, показывал мне шелковую веревку, по которой он спустился в покои государя, а затем покинул их.
— Потолок, во имя всех богов, — Ион с отвисшей челюстью на миг оторвался от записей.
— Так ты, предатель, проводил время в беседах с Горгилом, смаковал с этим чудовищем детали вашего гнусного злодеяния? — Пирр старался сдерживаться в присутствии эфора, но по красным огонькам в глазах царевича Леонтиск понял, что тот вне себя от злобы.
Эпименид на миг поднял свое покрасневшее лицо, затем соскользнул на пол и, стоя на коленях, залился слезами.
— Клянусь тебе, храбрый юноша, я разговаривал с негодяем только по необходимости. Уже тогда я начал понимать, что совершил ужасную ошибку, согласившись сотрудничать с заговорщиками. Я знал, что мои собственные дни сочтены, и хотел лишь сохранить жизнь моей несчастной семье… Но боги покарали меня за предательство с чудовищной жестокостью, доказав мне, слепцу, очевидную истину — нельзя купить одну жизнь ценой другой. Все, кто был дорог мне, ради кого я пошел на преступление, мертвы, — за исключением бедняжки Клеобулиды. Моя собственная жизнь теперь не имеет смысла, вина моя ужасающа, и каждая новая минута этой жизни жжет меня страшной мукой. Я желаю и прошу только об одном — позволить мне найти успокоение в смерти.
— Ты просишь легкой смерти, гад, — нехорошо усмехнулся Коршун.
— Мой молодой господин, — Эпименид смотрел только на Пирра, — я с благодарностью приму любые муки, каким бы ни подверг меня твой палач. Пусть они
— Что дадут мне твои страдания, Эпименид? — горько покачал головой Пирр. — Разве они вернут мне отца? Умри, и будь проклят.
Тут заговорил эфор Фебид, и его густой голос заполнил все пространство помещения.
— Если Пирр, сын Павсания, намерен освободить тебя от судебного преследования, быть посему, я не буду брать тебя под стражу. Ты волен сам свести счеты с жизнью, Эпименид, сын Ариона, но сначала обязан постараться возместить тот страшный урон, который нанес дому Эврипонтидов. Поднимись, спартанцы не стоят на коленях.
Эфор выразительно поглядел на Лиха и тот, соскочив с места, схватил лафиропола за ворот и поднял его на ноги. Тот, дрожа всем телом, снова опустился на край скамьи.
— Но я, как я, господин эфор…
— Лишь счастливой случайностью является то, что я оказался здесь и узнал правду о злодеяниях, творящихся в древней Спарте, — мрачно продолжал Фебид. — Но этого недостаточно. Завтра я соберу народное собрание, и тебе придется повторить свой рассказ перед гражданами. Нынешний царь Агесилай Агиад, выродившееся семя великого рода, должен будет ответить за столь неслыханное преступление.
«Спутники» торжествующе переглянулись, Пирр опустил глаза, с трудом сдержав зловещую улыбку. Это была победа!
— И до тех пор, пока не закончится дознание, следствие и суд, ты, Эпименид, сын Ариона, должен жить и помогать правосудию.
— Я… я сделаю это, господин эфор, — прошептал Эпименид и снова обратил свои красные глаза на Пирра. — Я отмою имя Эврипонтидов от грязи. Пусть я самый гнусный и вероломный из предателей, но видят боги — я любил Павсания, твоего отца и своего друга, и люблю тебя, мальчик. Я пошел на это страшное преступление во имя тех немногих людей в этом мире, которых я любил больше вас…
Пирр поморщился, и Мелеагр, заметив это, перебил лафиропола, решив прервать поток его слезливых покаяний и вернуться к допросу:
— Кстати, гражданин Эпименид, известно ли тебе, чья это была идея — взять в заложники твоих сыновей?
Эпименид потряс головой.
— Говорили со мной и забрали мальчиков люди душегуба, но гарантии мне дал брат царя, элименарх Леотихид. Без этого я бы никогда не доверился…
На пороге библиотеки возник Тисамен. Его лицо, как всегда, было непроницаемо, но голос выдавал смятение.
— Прошу прощения, господа, что прерываю, но снаружи происходит кое-что, о чем вам следует знать. Прибыл элименарх Леотихид Агиад. Он собрал солдат, окруживших дом, и сделал перед ними объявление, которое мне очень не понравилось. Общий смысл — в доме засели заговорщики, задумавшие свергнуть законного царя Спарты, и эфор Фебид примкнул к ним. Приказом царя все мы объявлены вне закона…
— Что за глупости? — раздраженно вскричал эфор, зло стукнув о пол посохом и поднявшись на ноги. Все остальные вскочили мгновением раньше.