Балаустион
Шрифт:
Похоже, последнюю мысль советник произнес вслух — Леонтиск вздрогнул и заворочался. Когда афинянин поднял голову, Мелеагр не смог сдержать вопль ужаса и откинулся на косяк. Болезненный блеск глаз, искаженное лицо, рот, перепачканный бурой, стекающей на подбородок кровью — более всего Леонтиск, сын стратега Никомаха походил сейчас на вурдалака, которого застали на месте его жуткого пиршества. Впрочем, Мелеагр быстро взял себя в руки — молодой воин истекал кровью и нуждался в срочной помощи. С трудом разжав синие пальцы мертвеца, стальной хваткой вцепившиеся в одежду врага, советник помог афинянину подняться, усадил его на пол, снял с него кожаный белый панцирь и хитон, обильно пропитавшийся кровью по подолу. Мелеагр не был специалистом в ранах, но по его мнению, дырка, оставленная
— Напал на меня сзади. Видно, хотел впустить «белых» через окно. Спасти свою поганую собачью жизнь.
Заметив, что советник смотрит на него с очевидным испугом, Леонтиск вытер лицо оторванным рукавом, стиснул зубы, чтобы не разрыдаться. Уперся рукой в пол, собираясь встать, но тут его обильно и мучительно вырвало.
Мелеагр, тактично глядя в сторону, подождал, пока он закончит, затем подошел сзади и помог обессилевшему афинянину подняться на ноги.
— Нам нужно идти вниз и закончить свою жизнь, как подобает мужам, — мягко произнес он.
Афинянин коротко кивнул и, нетвердо ступая, направился к двери. Мелеагр поспешил за ним — навстречу грозному шуму битвы.
Этот шум превратился в грохот, когда он толкнул тяжелую дверь, ведущую на лестницу.
— Великая Афина Меднодомная! — прошептал Леонтиск, окинув взглядом превратившийся в поле битвы продомос.
Леонид, Лих и царевич Пирр сражались как бесы, удерживая главную лестницу, и все же уступили напирающей снизу толпе добрых полтора десятка ступеней. Галиарт и Феникс защищали боковину, где враги старались перебраться через перила. Ступени были покрыты алым — как и сами защитники. Только боевым бешенством можно было объяснить то, что ни один из них еще не упал от потери крови. Среди нападавших тоже было много раненых, и трое корчились на полу, стоная и ругаясь. Четвертый совершенно беззвучно лежал на боку, поджав колени к подбородку. Можно было принять его за спящего — если бы не вытекавшая из-под него густая темная лужа.
В правом углу, хрипя точно два сошедшихся из-за самки зубра, рубились гиганты-гиппагреты. Их одинаковые черные панцири были изрублены чудовищными ударами, и тяжелые лакедемонские махеры продолжали сходиться с душераздирающим скрежетом. Любой из этих ударов мог запросто перерубить пополам лошадь, и походило на то, что номарги сражаются до первого серьезного промаха одного из них. Леонтиску еще не приходилось видеть такого жестокого и пугающего поединка.
И все же эпицентром схватки был бой, кипевший на противоположном конце продомоса, именно он привлекал внимание элименарха Леотихида, метавшегося в такт движениям сражающихся, и кусавшего от волнения тонкие губы, эфора Фебида, побелевшими пальцами судорожно сжимавшего посох, и вообще всех, кто мог позволить себе отвлечься — за исключением, возможно, пары номаргов, следивших за рубкой своих предводителей. Сердце Леонтиска екнуло — прямо под галереей, на которую они с Мелеагром вышли из коридора, Исад Харетид, сын эфора Фебида, бился, защищая лестницу, с лохагами «белых плащей» Полиадом и проклятой амазонкой Арсионой. Более всего это походило на какой-то сумасшедший танец, впрочем, именно «танцем» лакедемоняне зачастую называли воинский поединок.
Описать этот бой словами смог бы разве что какой-нибудь дотошный мастер гопломахии, чей опытный взгляд сумел бы вычленить все фехтовальные приемы и акробатические трюки, слившиеся в тройной смертоносный вихрь. Далекий от ратного искусства человек, увлеченный скоростью и красотой поединка, не смог бы даже понять, на чьей стороне перевес. Однако любой более или менее искушенный воин-практик, к породе которых относился и молодой афинянин, сказал бы, что Исаду конец. До сих пор недавнего номарга спасало только доведенное до потрясающего совершенства фехтовальное мастерство, но и против него стояли великолепные мечники. Арсиона нападала азартно и виртуозно, Полиад молниеносно и холодно, но то, что творил Исад, заставляло усомниться
И даже, увы, сколько-то долгое время. В какой-то момент Арсиона связала его меч сложной комбинацией, и в тот же миг Полиад ринулся вперед. Был еще шанс отступить, избежать вражьей стали, но подошва эндромида запнулась о предательски высокую ступеньку, и в последний миг, каким-то чудом на волос отбив махеру Паллады в сторону, Исад, уже опаздывая, направил клинок в лицо Красавчику с единственной надеждой заставить его испугаться и отступить.
Полиад не отступил. Лишь дернув головой, когда лезвие меча вспороло его скулу, он обрушил тяжелый удар на руку, державшую этот меч. Хрустнула перебитая кость, и великая махера Исада — чего не еще случалось — выпала из разжавшейся ладони и обиженно зазвенела по камню. Потемнев от боли, молодой мечник тяжело откинулся на стену.
— Есть! Он — наш, — закричала Арсиона Леотихиду. И продолжала, снова обернувшись к Исаду. — Странно, а во сне ты меня убил.
— Вещие сны — выдумка аэдов, — хмыкнул Полиад, ладонью размазывая кровь по щеке. — Что ж ты наделал, гад? Мне теперь придется прозвище менять — какой я, к демонам, Красавчик?
— Чего ждете? Убить его, я сказал! — надрывно гаркнул переволновавшийся элименарх.
Арсиона отступила на шаг назад, с прищуром поглядев в глаза своему бывшему кумиру. Полиад решительно поднял меч…
— НЕТ!!! — закричал эфор Фебид, закрывая рукавом глаза.
…этот миг заставил Леонтиска решиться. Он вспомнил, что именно Исад спас его жизнь, когда, рискуя своей карьерой — да что там, жизнью — сообщил эврипонтидам о готовящемся убийстве их похищенного товарища. Молодой номарг не рассчитывал на награду и даже не искал простых слов благодарности за свой поступок. И вот теперь он будет убит за то, что снова проявил благородство, ввязался в дело, его не касающееся и пришел на помощь попавшим в беду. Позже Леонтиск признавал, что в тот момент почти ничего не соображал, что испытания этого дня превратили его в настоящего безумца, без колебаний решившегося на самоубийственный поступок. Так или иначе, но в тот момент афинянин, отстегнув астрон и молча протянув его Мелеагру, перебросил ноги через перила галереи и с воплем обрушился на плечи Полиада. Кричал он скорее от страха перед грядущей болью, и боль оправдала его ожидания. Она сверкнула в глазах красной вспышкой, как будто что-то лопнуло в мозгу, и пронизала тело насквозь, как кавалерийская пика. Полиаду вряд ли пришлось хуже, хотя он оказался внизу и крепко ударился о пол головой и плечом. Леонтиск смог только обхватить его локтем за шею — на большее он сейчас был не способен.
Ослепленный болью, он не видел, как по лестнице сбежал, нелепо выставив вперед астрон белый от ужаса советник Мелеагр, и как невероятным прыжком Леонид Эврипонтид перескочил над головами врагов с перил главной лестницы на боковую. Паллада, уворачиваясь от его меча, отступила назад. Леонид встал между ней и Исадом, готовый защищать друга до конца.
— Ты убьешь его только после меня, дева, — мужественное лицо стратега было чрезвычайно серьезным.
— За этим дело не станет, клянусь Богиней! — нервно усмехнулась Арсиона, делая шаг вперед.
Между ними на полу барахтались полуоглушенный Полиад и прилипший к нему Леонтиск. Наконец, лохаг «белых плащей» стряхнул с себя афинянина и пинком вышиб из него последнее желание сражаться. Комната крутилась перед глазами опрокинувшегося на пол сына стратега, рот был наполнен кровью, и желудок норовил выпрыгнуть через горло. Так плохо он не чувствовал себя даже после памятного избиения в темнице архонта Демолая.
Полиад был так зол, что не раздумывая проткнул бы его мечом, но в этот момент Исад, отклеившись от стены, выдавил: