Балаустион

Конарев Сергей

Долгая, тяжелая пауза.

— Вспомни, ради чего ты пошел на предательство, несчастный Эпименид, — мягко продолжал Леотихид. — Ради жизни своих сыновей. Так не делай теперь этой жертвы напрасной, не усугубляй своей вины. Ты, чего уж кривить душой, человек конченный. Твои демоны сожрут тебя — рано или поздно. Но не забирай с собой в могилу из-за своей слабохарактерности двух пацанов и молодую девчонку, им-то еще жить и жить. Исполни свое обещание, выступи на суде против Эврипонтида, а потом, если тебе так угодно, своди счеты с жизнью. Клянусь, что ни твои

дети, ни жена не будут нуждаться до конца своих дней и не будут знать обиды со стороны дома Агиадов. Они нам не нужны.

Снова молчание.

— Ну же, выбирай, старик, — в голосе Леотихида зазвучало раздражение. — Твои собственные дети или сын Павсания. И не забудь, что ты уже прошел половину пути!

Слезы, обжигая Критию глаза, стекали по его скулам и капали на пол. Больше он не мог слушать.

С трудом поднявшись, он сел. Лицо его горело, в ушах шумело море. С минуту «волчонок» широко открытыми глазами смотрел в темноту, потом встал на ноги и, шатаясь, словно пьяный, заковылял прочь из кладовой, к дверям своей спальни. Он больше не скрывал звука своих шагов.

Это было ни к чему.

Копыта коней прибивали жухлые поляны шалфея и полынника, трещали опавшими ветками, вспугивали мелкую живность. Отряд съехал с дороги, двинувшись напрямую к лесу, темневшему на пологом склоне горы Менелая. Двигались не спеша: резвость коней потребуются, когда серых охотников, которые сами превратятся в дичь, выгонят из зарослей в поля. А в лес нужно войти тихо, чтобы не спугнуть чутких хищников, чтобы завести как можно глубже в пущу смертоносный серп облавы. Вот тогда затрубят рога, заулюлюкают егеря, с собак снимут повода, и начнется гон.

Леотихид ехал обок с царем, пытаясь унять свербившее в груди раздражение. Не то чтобы он не любил охоту, но сейчас, когда город кипит от напряжения и интриг, когда Эврипонтиды готовят свой ответный удар, когда в любой момент могут вспыхнуть волнения… Нет, он решительно не понимал брата. Ну и что, что в этом году волков в лесах вокруг Спарты втрое больше обычного? Ну и что, что серые бестии, оголодав, нападают на стада посреди бела дня? Селяне жалуются, ха! Великие боги, кому какое дело до этих селян!

Но Агесилай решил иначе. То ли ему надоели каждодневные заседания и судебные тяжбы, то ли он вознамерился показать гостям прелести зимней охоты в лаконских лесах, то ли просто надумал отдохнуть от государственных дел, посвятив один день азартной и полезной для сельских хозяйств потраве волков. Многие из ахейцев присоединились к облаве со своими охранниками и слугами, так что колонна, выехавшая из Спарты Бабикой, восточным мостом через Эврот, получилась весьма внушительной. Хвала богам, римлянин не пожелал принять участие в истреблении серых хищников, сославшись на то, что волчица вскормила основателей Рима, и македонец, естественно, тут же нашел причину, чтобы остаться в городе. Сам стратег-элименарх, возможно, тоже не поехал бы — хотя бы для того, чтобы следить за Эврипонтидами — но ему было необходимо поговорить с братом без лишних

ушей.

Однако сделать это нужно до того, как начнется облава. До сей поры это не удавалось: кроме номаргов и полемарха Демонакта рядом с Агесилаем трясся на красивой грязно-белой лошади архистратег ахейцев Эфиальт. Новости Леотихида, разумеется, не были предназначены для его ушей. Энергичный здоровяк-ахеец держался рядом, как приклеенный, и оба Агиада едва успевали отвечать на сыпавшиеся из него, как горох из худого мешка, вопросы. Леотихид уже со злостью подумал было, что ошибся с выбором места и времени для разговора, когда Эфиальт чуть поотстал, увлеченный рассказом полемарха Демонакта о происхождении названия горы, к которой они направлялись. Неужели дядя догадался, что ахейца нужно отвлечь? Леотихид испытал редкий для него приступ умиления.

Взглянув на непроницаемое, как обычно, лицо брата, он прокашлялся и произнес вполголоса:

— Наши «друзья» Эврипонтиды зашевелились.

— Вот как? Уже? — царь скривился. Любое упоминание о враждебной партии действовало на него, как зубная боль. Леотихид знал об этом, и большую часть проблем старался решать самостоятельно. Но этот вопрос был слишком серьезным, чтобы браться за него, не поставив в известность старшего брата.

— У них не так много времени, — пожал плечами элименарх.

— И что же они придумали?

— То, чего мы ожидали. Захватить Эпименида.

— Естественный ход, клянусь богами, — кивнул царь. — А откуда сведения?

Элименарх дернул плечом.

— Какой-то пацан передал Полиаду записку. Сопляка, конечно, расспросили, но он ничего толком не знает. «Здоровый дядька, лицо было закрыто, дал монету, сказал, куда отнести. А-а, отпустите, дяденька!» — передразнил он. — Я думаю, это Иамид.

— Вот как? — недоверчиво покачал головой Агесилай. — Что-то с трудом верится.

— У меня есть и другой источник в доме Эврипонтида. Он в точности подтверждает то, что написано в записке.

— А-а, — мотнул головой Агесилай. — И что же? Разве твои люди не охраняют дом Эпименида?

— Я не того боюсь, что Эврипонтидам удастся их безумная затея, — махнул рукой Леотихид. — Особенно теперь, когда их замысел известен, можно было бы устроить им теплую встречу, костей бы не собрали. Увы, обстоятельства несколько изменились…

Царь подозрительно посмотрел на брата.

— Ну, не тяни, что опять случилось? Уж верно не что-то хорошее.

— А это как сказать, — улыбнулся Леотихид. — Возникла проблема с Эпименидом.

— Что? Не ты ли сообщил мне, что был у него дома и убедил старика выполнить договор? — воскликнул царь.

— Да, но с тех пор кое-что произошло, — невозмутимо отвечал младший Агиад. — Я был у Эпименида позапрошлой ночью, а наутро обоих его сыновей нашли мертвыми в их комнате. Они повесились на собственных поясах. Из-за чего и почему — вопрос третий, хотя догадаться, в общем-то, несложно. Но старикан впал в истерику. Эвном лишь силой удержал его, когда тот вознамерился вскрыть себе вены.