Балаустион
Шрифт:
— Да, отец, — кивнул Пирр. — И Скиф, и Гиперид открыто перешли на нашу сторону. А Мелеагр, советник эфора Анталкида, еще и передал нам детали тайного заговора против Спарты, состряпанного Римом совместно с ахейцами и поддержанного Агиадами.
— Мелеагр, — морщинистое лицо царя скривилось. — Я помню этого хитрого крысенка. Он немало попил нашей крови…
— Ну, теперь он на нашей стороне, — усмехнулся Пирр. — И обратной дороги ему нет. Он перешел к нам еще до синедриона геронтов, и, клянусь Эриниями, немало рисковал: если бы мы проиграли, его бывший хозяин легко уничтожил бы его. Великие боги,
— С ахейцами? Этому не бывать! — Павсаний засмеялся, потом закашлялся и покрутил головой, пытаясь прогнать внезапный приступ. На серых губах царя выступила пена, он досадливо вытер ее рукавом хитона и попытался сесть.
— Тебе не нужно сейчас двигаться, — Пирр удержал его за костлявое плечо. — Следует подлечиться как следует, чтобы сесть на корабль сразу, как только придет постановление герусии.
— Пустяки! — стряхнул его руку царь. — Мне нужно учиться бороться с этой проклятой слабостью. Вот одно из развлечений, предлагаемых старостью. Я — спартанец, и мне негоже потихоньку умирать в своей кровати, кхе.
— Негоже умирать, когда нужно столько сделать — так будет правильно!
— Не пытайся свалить все на меня, юноша! — просипел Павсаний. — О, боги, и голос отказал мне! Как же я тогда прикажу удавить Анталкида?
Царь озабоченно схватился за шею.
За спиной царевича внезапно раздался звук движения, заставив его оглянуться. До сей поры он был уверен, что они с отцом одни в спальном покое.
В двух шагах от него, и в пяти — от двери уборной с поднятой на уровень груди ладонью стоял недавно покинувший комнату доктор. Его лицо до самых глаз закрывала плотная повязка.
— Как ты вошел? — удивленно воскликнул Пирр, хмуря брови. — Здесь есть второй вход?
Сделав шаг вперед, лекарь неуловимо быстрым движением поднял край повязки и резко дунул. Взметнувшись с протянутой ладони, облако белого порошка запорошило царевичу глаза, тончайшей щекочущей пылью покрыло лицо и волосы.
— Ты-ы… — закричал Пирр, вскакивая на ноги. Вернее, хотел закричать, но на самом деле лишь сдавленно захрипел: обжигающая боль вспыхнула от ноздрей и губ до самого горла. Наверное, подобное испытывают осужденные за клевету на персидских царей, когда им в рот заливают расплавленный свинец. Боль раскаленной спицей пронзила мозг, прокатилась по позвоночнику, парализующей слабостью расползлась по членам. Пирр почувствовал, как покрытый ковром пол спальни ударил сначала по коленям, а потом — по правому боку. Неужели… он упал? Огненная боль, пожирающая голову, почти лишила царевича возможности соображать.
Мастер Горгил, наблюдавший за этим с безопасного расстояния, тщательно отер влажной тряпицей руку, в которой был порошок, затем нагнулся и вытащил из ножен на поясе царевича кинжал. Тот, наблюдая за этим красными, страшно слезящимися глазами, ничем не мог помешать убийце, потому что не владел конечностями.
— Пр-рочь! — едва слышно прогнусавил Павсаний, выпрямившись и отбросив одеяло. — Стража!
— Язык отнялся? — участливо поинтересовался убийца, толчком отправляя старика обратно. — Не стоит переживать — это всего лишь действие выпитого настоя. Спустя
Он покачал кинжалом. Пирр, извиваясь, как выброшенный на берег осьминог, с нечеловеческим усилием перевернулся на живот и сейчас делал попытку встать.
Павсаний в ужасе уставился в нависшего над ним человека.
— Ого, да мы, кажется, не хотим умирать? — удивился Горгил. — А ведь я только что слышал, старик, что тебе не пристало потихоньку умирать в своей постели. Вот я и явился, чтобы сделать этот процесс более кровавым и, следовательно, достойным воинственного спартанского владыки.
Пирр, комкая простыни, в которые вцепился мертвой хваткой, поднялся на колени.
— Эх, какая драма! — вскричал убийца. — И как бесподобно сыграно! Как мне не хватает стадиона, наполненного рукоплещущей толпой! Увы, время эпилога истекает. Занавес!
С этим благородный клинок, мелькнув в короткой дуге, с хрустом пробил грудину и вонзился лакедемонскому царю точно в сердце. Старик содрогнулся, заскреб пальцами и выставил в страшном оскале источенные желтые зубы. Убийца наблюдал за его конвульсиями жадным влажным взором.
— В такие моменты чувствуешь себя богом, — выдохнул он. — Однако пора уходить, дабы грубые смертные не испортили это ощущение.
Небрежно выплеснув в лицо трясущегося всем телом царевича воду из широкой керамической вазы и слегка окропив той же водой припорошенный зловещим порошком пол, мастер убийств направился к двери уборной.
Прямоугольный глаз окна потемнел — видимо, солнце отвратило свой сверкающий лик, не в силах взирать на сцену ужасающего злодейства. Впрочем, светило быстро оправилось, ибо нет в жизни людей такого, чего ему не приходилось бы видеть бессчетное множество раз. Уже спустя полминуты веселый желтый лучик осмелился заглянуть в царскую опочивальню, спрыгнул на пол и заиграл последними белыми пылинками, осевшими на ковер. Жизнь продолжалась.
Из груди Пирра вырвался сдавленный звериный вой.
— Остальное вам известно. Когда ворвались номарги, я находился в полубезумном состоянии, и даже не смог бы подняться на ноги, не то что защититься или попытаться что-то объяснить. Я и соображал не очень четко, и практически не помню, что произошло дальше, и как меня доставили сюда.
— Ты обязан жизнью царевичу Диону, командир, — пояснил Галиарт. — Он спас тебя от Иамида, который озверел, увидев мертвого государя.
— Вот как? Хм, поблагодарю Диона, если мне дадут такую возможность. А Иамид… как он мог поверить, что… эх! — Царевич закусил губу, тяжело дыша и хмуря брови.
— Окончательно я пришел в себя только вчера днем, спустя более суток… — продолжал он через полминуты. — Проклятое зелье! И проклятый Горгил! Мы столько раз избегали ловушек убийцы, что расслабились, и вот… — Пирр громко заскрежетал зубами, — он нанес свой удар. Опустошающе смертоносный. О, отец…
— Это Эпименид ввел убийцу в покои государя, — глухо произнес Гермоген. — Отослал прежнего лекаря, сказав, что его человек — несравненный знаток трав. Какой невероятный цинизм!
— Эпименид предатель, — промолвил царевич медленно, словно пробуя эти горькие слова на вкус. — Но, великие боги, почему?