Балаустион
Шрифт:
— Полагаю, ты с хорошими новостями, юноша? — вместо приветствия обратился советник к Пирру. — Иначе лучше бы тебе не приезжать. Дурные вести убьют царя…
— А добрые — вылечат! — усмехнулся царевич. — Мы возвращаемся в Спарту, уважаемый Гермоген. Так что прибереги свои суровые речи для Агиадов. Бьюсь об заклад, они уже забыли, как ты бываешь невыносим!
— Я напомню, — морщинистое лицо советника исказилось зловещей усмешкой. Улыбаться по-другому он просто не умел.
По знаку Иамида телохранители распахнули двери, и все прошли в обширную квадратную приемную, стены которой были обиты выцветшими
— Как чувствует себя государь, Еврифонт? — спросил Эпименид.
— Ждет, господин, — ответил лекарь, поклонившись в сторону Пирра. — Я дал ему бодрящий отвар тысячелистника и эвкалиптовой коры, и теперь государь готов принять посетителей.
— Когда мой добрый друг Павсаний приболел, я поручил его заботам собственного лекаря, — пояснил, повернувшись к Пирру, Эпименид. — Даже ваш старый Агамемнон, да будет ему покойно в Эребе, не был большим знатоком трав, чем мой Еврифонт.
— Благодарю, что так заботишься об отце, когда тебе самому нужна помощь лекаря, — мягко проговорил Пирр. Выдохнул, облизал губы и сам открыл дверь, ведущую в спальню старого царя.
— Отец? — Пирр шагнул внутрь, оставив двери открытыми. «Спутники», не в силах удержаться, двинулись следом.
Павсаний лежал на широкой кровати с высокой резной спинкой у изголовья и низкой, со столбиками для балдахина, — в ногах. Размеры кровати только подчеркивали невероятную худобу старика, как белоснежные простыни подчеркивали болезненную желтизну его кожи. Царя практически невозможно было узнать, даже по сравнению с тем человеком, которым он был еще два года назад. Над одеялом выступали только голова и верхняя часть туловища, но этого было достаточно, чтобы увидеть, как он сдал. Пергаментная кожа, обтянувшая лысеющий череп, глубокие и темные впадины глаз, тонкая шея, синие костлявые кисти рук… Государь Спарты Павсаний Эврипонтид выглядел немногим лучше мертвеца. Но он был еще жив, что и доказал, произнеся громким и звонким — прежним — голосом:
— Сын, приветствую тебя. Здравствуйте и вы, орлы!
Последнее относилось к заглядывавшим в проем двери «спутникам». Теперь им пришлось, хочешь — не хочешь, войти и отдать царю положенный воинский салют-приветствие. В спальне сразу стало тесно. Комната была небольшая, но комфортная: высокое узкое окно, дающее много света, обитые деревом панели, в дальнем углу дверь уборной, из которой доносился мерный плеск водопровода.
— Галиарт, рад тебя видеть, — молвил Павсаний, глядя на афинянина. — Как тебе новая служба?
«Эпименид донес», — догадался Галиарт и гаркнул:
— В порядке. Рад служить, государь!
— Служи так, чтобы сын мой был рад, — колючий взгляд старого царя переместился на стоявшего рядом с Галиартом Тисамена. — А ты, черныш? В юности ты хвастал, что будешь номаргом, когда вырастешь. Я слыхал, твой закадычный друг Антикрат уже в Священной Море, чего же ты ждешь?
— Попасть в Мору все так же непросто, государь, — понурился Тисамен. Все знали, как гнетут его честолюбие успехи Антикрата.
— Мне
— Есть стать победителем, государь! — рявкнул Тисамен. Его смуглые щеки пылали алым румянцем.
— А ты, рыжий баламут? — царь уже переключился на Феникса. — Все так же лоботрясничаешь и зубоскалишь? Пожалуй, тебя исправит только женитьба. Хм, вот чем я займусь в первую очередь, когда вернусь в Спарту — найду тебе хорошую девицу и как следует погуляю на свадьбе. Что, Бессмертный, пригласишь царя на торжество?
«Бессмертный» было старое, еще детское прозвище Феникса.
— Я, государь? — перепугался он. — Я… это… мне еще рано жениться…
— А когда ж пора? — усмехнулся бледными губами Павсаний.
— Ну-у… когда стану… э… полемархом, например.
— До этого момента, пожалуй, не только я не доживу, но и никто из присутствующих, хе-хе…
Кто мог тогда предположить, что уже через четыре года Феникс будет командовать армиями из десятков тысяч человек, и иметь в подчинении полемархов, некоторые из которых были вдвое старше него. А еще некоторое время спустя рыжий сквернослов стал правителем обширнейшей области, целой страны, с населением в без малого миллион человек.
— Ион, великий историк! — улыбнулся царь последнему из прибывших с Пирром «спутников». — Ты еще не забросил свою писанину?
— Как можно, мой государь? — воскликнул Ион. — Сейчас, когда история творится на моих глазах! Каждый день добавляет мне работы — хватило бы сил описать.
— Позволишь почитать? Любопытно узнать, как видятся события молодому поколению…
— Почту за честь, государь! — коротко поклонился Ион.
— Клянусь богами, отец! — воскликнул Пирр. — Когда же до меня дойдет очередь?
— Уже дошла, — раскрыл объятия Павсаний Эврипонтид. — Как я ждал тебя, сын!
«Голосование сие прошло, как и ожидалось, безо всяких препон и неожиданностей. Геронт Мелампод, с высокими полномочиями из Лакедемона прибывший, принял голос царя Павсания Эврипонтида, за отмену своего приговора решение принявшего. Эврипонтиды пребывали в ликовании великом и проводили время, строя планы на будущее. Никто не ведал, что черная беда уже спешит, незваная гостья.
Несчастье случилось в день четвертый после прибытия на остров геронта Мелампода и царевича Пирра. В день сей геронт должен был отбыть в Спарту, везя герусии решение царя-Эврипонтида…»
Утренние лучи весело играли в витраже окна приемной, пронзали невидимое облако висящих в воздухе пылинок, опадали на пол разноцветной мозаикой.
— Подождите меня здесь, — царевич повернулся к сопровождавшим его Галиарту и Тисамену. — Поговорю с отцом, потом пойдем с сыном царя Дионом смотреть его хваленую метательную машину.
— Ее части? — уточнил Галиарт.
— Точно. И позовите Иона — пусть все зарисует.
— Есть!
— Один? — кивнул на дверь спальни Пирр, обращаясь уже к стоявшему навытяжку номаргу.