Балаустион

Конарев Сергей

Все. Приплыли.

Ночь лакедемоняне провели на постоялом дворе. Вполне приличном, на взгляд Галиарта: на ужин подали жаркое, превосходно приготовленную фаршированную рыбу, несколько морских салатов, нежнейшие булочки и вино никак не менее чем трехлетней выдержки. Для высоких гостей отвели весь второй этаж. У сына наварха была редкая возможность провести ночь на настоящей кровати с периной и белыми простынями, но он ей не воспользовался. Одна из девиц, прислуживавшая за столом, — как потом выяснилось, племянница хозяйки заведения, — столь откровенно строила ему глазки, что он не сдержался. Лакедемонянки предлагали ему свои прелести

вовсе не так охотно, как красавчикам Леонтиску и Аркесилу, и потому грех было не воспользоваться случаем. Высказанное вполголоса предложение пойти прогуляться девица восприняла с энтузиазмом. Как и следовало предполагать, прогулка закончилась в какой-то тесной каморке за кухней, на скрипучей и, похоже, нередко используемой для подобных развлечений кровати. Галиарт с удивлением осознал, что слегка озверел от воздержания, и постарался наверстать упущенное. На протяжении этой ночи он попытался вспомнить — и испробовать — все те позы, что нацарапала вдохновенная рука безвестного, но очень пылкого моряка на стенке кубрика над шконкой. Девица стонала так неистово и громко, что молодой воин в конце концов почел за лучшее заглушать эти вопли затяжными поцелуями. Учитывая сложную «конфигурацию» некоторых поз, это было не так-то просто сделать. Но Галиарт старался и остался собой доволен.

С первыми лучами следующего дня на постоялый двор заявились Эпименид и гиппагрет Иамид, уже получившие известие о прибытии делегации из Спарты. Вместе с ними прибыл царевич Дион, старший сын царя Полидора Критского и наследник престола Кидонии. Среднего роста, лет тридцати с лишним, с аккуратно подстриженной бородкой и завитыми волосами, он производил впечатление человека мягкотелого и никчемного. И только приглядевшись, можно было заметить ум и волю, таившиеся в глубине его темных глаз.

— Голосом моего родителя, царя Критского Полидора Птолемаида, приглашаю вас быть гостями большого дворца, — Дион поклонился, причем так ловко, что было непонятно, кому предназначается этот поклон — геронту или Пирру.

— От имени совета старейшин и народа Спарты благодарим тебя, — ответил чинным поклоном геронт Мелампод.

— Я бы хотел как можно скорее увидеть отца, — сразу перешел к делу Пирр.

— Желание гостя — закон для хозяина, — ровным голосом произнес Дион. — Извольте, лошади ждут.

Выйдя во двор, они увидели с десяток превосходных коней, красующихся искусно сработанной сбруей и золочеными попонами. Для геронта и его окружения, состоявшего сплошь из людей, перешагнувших пятидесятилетний возраст, были приготовлены три великолепных четырехколесных экипажа, наподобие римской карруки.

— Если критский царь хотел поразить нас своей пиратской роскошью, то он немного опоздал, — вполголоса бросил Феникс стоявшему рядом Галиарту. — Точно такие же колымаги мы уже видели у наехавших в Спарту ахейцев.

— У их жен, — усмехнувшись, поправил сын наварха.

Он решительно вспрыгнул на облюбованного им каурого жеребца. Остальные «спутники» и сам Пирр последовали его примеру, разобрав лошадей, которых оказалось ровно столько, сколько было необходимо. Даже Эпименид, проигнорировав приглашающий жест усевшегося в экипаж геронта, взгромоздился на коня. Желая поговорить с царевичем, он занял место по правую руку от него. Слева пристроился Иамид, конь которого из-за гигантских размеров седока казался скорее ослом. Галиарт и Феникс держались за крупом лошади Пирра и могли, не напрягая слуха, слышать весь разговор.

— С твоим отцом все в порядке, юноша, — произнес Эпименид в ответ на вопрос царевича. — Если не считать лихорадки,

добрую неделю держащей его в постели. Всему виной эти ужасные сырые ветры, дующие с моря день и ночь.

— Хм, ты тоже не очень хорошо выглядишь, старина Эпименид, — заметил Пирр.

Галиарт тоже это заметил: лицо старика, обычно спокойное и улыбчивое, приобрело серый землистый цвет, черты заострились, морщины стали глубже.

— Старость — сама по себе болезнь, — через силу улыбнулся Эпименид. — Дома, где все так знакомо и жизнь неспешно идет своим чередом, этого не замечаешь. И только в путешествии, где приходится чаще двигаться и разговаривать, ты понимаешь, что силы уже не те, и ты уже, в сущности, одной ногой в могиле.

— Ну-ну, дядя Эпименид, что за настроение?

— Что-то я уже соскучился по детям. По дому, — из груди старого товарища царя Павсания вырвался глубокий вздох.

— Ничего, добрый Эпименид! — весело воскликнул Пирр. — Скоро, через неделю-другую, все будем в Спарте. И ты, и я, и отец, ха! Однако что за опасность, ради которой он вызвал меня на остров? В письме он писал, что боится за свою жизнь.

Эпименид дернул щекой, покосился на едущего с каменной физиономией номарга.

— У нас появилось подозрение, что один из подчиненных гиппагрета — предатель. Одного из Трехсот подкупили, дабы он убил твоего отца.

— Чушь и клевета! — раздраженно рявкнул Иамид. Было понятно, что тема эта — тлеющий углями конфликт, готовый в любой момент вспыхнуть обжигающим пламенем. — Ребята, которых я взял с собой, все как есть из самых верных. Ни одного из них я не знаю меньше пяти лет, и ни один из них не способен нарушить клятву…

Пирр слушал молча, с напряженным лицом.

— Мы охраняем покои государя день и ночь, — хриплый голос великана-номарга звучал все более яростно. — Я сам почти все время стою у дверей опочивальни, ем и сплю в прихожей… И ручаюсь, что среди моих нет предателей! Разве что… кто-нибудь полагает, что я сам — предатель?

Вопрос повис в воздухе. Эпименид отвел глаза в сторону, Пирр, несколько раз задумчиво кивнув, перевел взгляд на него.

— Откуда у тебя сведения о предателе среди номаргов, дядя Эпименид? — медленно спросил он. — И не истинные ли враги распространяют эти толки, чтобы ослабить нашу оборону?

Ответить Эпименид не успел: от ехавших позади экипажей с геронтом и прочими старцами к ним приближался Дион. Критский царевич сидел на белоснежной кобыле, узда которой была украшена золотыми бляхами и пурпурными кистями, попона была расшита изображениями черно-красного быка — символом острова Минотавра. Диона сопровождала свита из полудюжины богато одетых молодых людей.

— Как ты находишь эти новые бастионы, о достойный Пирр, сын Павсания? — Дион указал стеком на две полукруглые башни, выделяющиеся на сером фоне городской стены Кидонии свежей кладкой. — В твой прошлый приезд их еще не было.

«А и верно, не было, — отметил про себя Галиарт. Ему довелось сопровождать царевича два года назад, когда тот приезжал на похороны матери. — Рабы только-только начинали камень таскать. И гляди-ка, сколько натаскали!»

Бастионы и впрямь выглядели внушительно: сложенные у основания из огромных обтесанных глыб, они могли не бояться ни снарядов катапульт, ни тарана. Примерно от середины и до верха в стене были прорублены бойницы, через которые гарнизон мог бы без труда расстреливать осаждающих из луков и «скорпионов». Венцы башен, украшенные мощными зубцами, были оборудованы также желобами для различных кипящих жидкостей, кои в случае штурма будут литься на головы осаждающих, а также мощными треногами палинтонов.