Автобиография
Шрифт:
Много было в то время смешного, о чем я после узнала.
Восторженный Федор Кондратьевич начал придумывать, как лучше принять и угостить дорогих гостей или, вернее сказать, «гостью», потому что подобные идеалисты смотрят на артисток как на божество. Мы приехали к вечеру и пошли ко всенощной в собор. Тут, конечно, обратили общее на себя внимание; а Федор Кондратьевич тотчас же после всенощной прислал просить нас — как хороший знакомый Мосягиных и как городской голова — кушать к себе на другой день. И как говорили после — много было спора, кого из конторщиков послать с приглашением. Так что выбор пал по жребию на Василия Федоровича Савина.
В день праздника прислана была от него большая коляска; мы отправились, но я все считала себя в хвосте. Еще на подъезде встретила нас небольшая худенькая фигурка с умным и приятным лицом. Это был сам «Царь Осташкова», как его все называли. В зале нас встретило его семейство, две сестры, племянница и кавалеры. Завязался общий разговор, а Федор Кондратьевич, не садясь, только подбегал к нам. И мне как светской даме сделал вопрос: «Не угодно ли вам папирос?» А я со своей обыкновенной откровенностью сделала гримасу и сказала: «Я не курю и не люблю, когда женщина курит».
Вскоре приехал преосвященный Филофей. Федор Кондратьевич как городской голова просил его к себе обедать, и тут я много помогла ему советом и устройством его. Обедали мы в саду. Владыка пожелал войти в оранжерею: принесли ключ, отворили — и там — одни только сухие сучья. Зато через три года, когда я уже как хозяйка принимала владыку в этом же самом саду, то он нашел в одной оранжерее виноград, а в другой — персики и цветы. Еше до приезда владыки я познакомилась с игуменьей Агнией, которую полюбила душой, смею сказать, что и она меня также, что и сохранилось до конца ее жизни в 1886 году.
Когда владыка служил в Знаменском монастыре, то также отличил меня своим вниманием. После обеда мы ходили по крыше маленькой церкви Тихвинской Божией Матери, и владыка со страхом смотрел и говорил матушке, что при такой тесноте келий очень надо бояться пожара, и удивлялся, почему монастырь выстроен треугольником и для чего матушка не просит уделить ей одну четвертую. Она отвечала, что не только она, но даже игуменья Мария Игнатьевна хлопотала об этом, но безуспешно: город земли не отдавал. Я приняла это к сведению и на другой же день, гуляя с Федором Кондратьевичем по саду, стала просить его об этой земле. Он отговаривался нежеланием купечества, но я, уже узнав, какую власть он имеет над городом, сказала ему откровенно: «Федор Кон-дратьевич, только неделя, как я здесь, и мы с вами так подружились, что я думаю, людям странно смотреть на наше сближение, а чтобы узнать, угодно ли оно Богу, вот мои условия: выхлопочите у города нужную часть для монастыря, и, если в этом успеете, то, значит, Господь благословляет нашу дружбу». И ко дню моего рождения 6-го октября с поздравлением получаю известие, что матушке городом отдана земля.
Мы постоянно переписывались; я исполняла его поручения, как напр., вдова доктора Нечаева жила с детьми в большой бедности на Охте, он через меня помогал ей, и мне Бог помог устроить ее дочь в институт. Еще в Осташкове был пожар в доме купца Лебедева. Многое сгорело, и он успел уже обгоревшие ассигнации схватить из пламени и вынести их. Деньги осмотрели в Казначействе и решили, что переменить никак нельзя, потому что номера обгорели. Я попросила прислать мне эти деньги и, объяснив все Александру Максимовичу Княжевичу (он был министр финансов), попросила переменить, и мне выдали 200 рублей. И много было маленьких одолжений, которые мы старались делать друг для друга. В 1861-м году я снова была в Осташкове, опять по желанию и совету владыки Филофея, который просил меня быть сопутницей старушке Анне Матвеевне Брянской, которой он также посоветовал ехать к Угоднику Нилу на праздник. Я была свободна, и мне доставило это только одно удовольствие. В этом же году, в сентябре месяце, Федор Кондратьевич приезжал в Петербург и, зная, что я не хочу жить в Петербурге, а желаю переехать на ро Дину, в Москву, все упрашивал меня переехать лучше в Осташков и помогать ему во всем. Я, смеясь, спрашивала его: «Да под каким же видом будет мое вмешательство в ваши дела?» Одним словом, мы шутили, и приятное знакомство наше продолжалось как истинная дружба между двумя честными и человеколюбивыми людьми. А между тем его племянники и, конечно, многие знакомые подсмеивались над его увлечением (ему был 44-й год, а мне 45), забывая, что у меня еще жив муж, и не зная, что цель моей поздки — молитва.
В 1862 году Ф. К. уехал за границу, но переписка наша продолжалась. В июне приехал ко мне из Боровичей больной мой муж. Я тотчас поместила его в Максимилианов-скую больницу, просила доктора Барча особенно заняться им и внесла следуемые деньги. Часто навещала его вместе с моей цыганочкой Наташей, которая очень его боялась. По прошествии месяца он поправился, и я просила доктора Барча оставить мужа еще на месяц до полного выздоровления, но он откровенно мне сказал, что вся его болезнь от вина. Если он не будет пить, то еще может долго прожить, а ему был уже 67-й год. Доктор не соглашался его оставить в больнице, ссылаясь на беспокойный характер моего мужа, говоря: «Илья Вас. разгонит всех больных». Тот же отзыв дал доктор в Евпатории. В конце июля я отвезла его на железную дорогу, просила не забывать наставлений доктора и поручила кондуктору беречь его. Все начальство ж. д. было ко мне очень внимательно, и я была уверена, что дорогой ничего не случится. Прошло недели две. Я получаю письмо от казначея г. Боровичей, у кого он жил на даче; казначей писал, что муж очень болен. Ямщик, который был нанят довезти его до города от станции железной дороги (тогда еще не было туда линии), говорил, что у первого же кабака он велел остановиться, купил вина, и это не раз повторялось, так что он снова заболел и просил написать мне об этом. Я тотчас отвечала, просила приобщить его, позвать доктора, не жалеть денег, говоря, что за все я заплачу, и уведомить меня, если он опасен. Вскоре получаю известие, что он очень слаб и просит меня приехать. Я тотчас собралась, взяла с собою тетку Ульяну и 20 августа приехала за 2 часа до его кончины. Он уже не мог говорить, но по лицу и легкому пожатию руки я знала, что он чувствует мое присутствие. Я начала молиться, просила Господа простить нас обоих, и он тихо скончался. Я дала знать его родному
Я встала чуть свет и, приехав, пошла прямо к о. архимандриту Лаврентию. «Простите, родной батюшка! я виновата, не испросив вашего благословения: вчера, после отпева, отправила к вам моего усопшего мужа». И этот ангел, любя меня, сказал: «И очень хорошо сделала; здесь и ты и мы помолимся об его душе, да он же родственник Цыпе» (так всегда звал больную В. А. Теглеву глубоко уважающий ее о. архимандрит). Сейчас сам указал место — близ собора, против своих окон. Я вскоре поставила прекрасный памятник: аналой из темного гранита, покрытый белой мраморной пеленой с золоченой бахромой. На аналое открытое Евангелие с текстом: «Приидите ко мне все труждающиеся и обремененные и я успокою Вас». Вверху вызолоченный крест. Все это исполнялось по рисунку и под присмотром Ив. Ив. Сосницкого, а у него был изящный вкус.
Окончив все эти тяжелые заботы, я описала все Ф. К., имея уже 2-х летнюю привычку по его дружбе и просьбе ко мне писать ему все, что со мной делается. Ответ его был в таком тоне, что я, хотя давно видела его теплые чувства ко мне, но зная его нежелание жениться, никак не думала, что моя свобода перевернет все его убеждения. В ответ я написала не дружеское, а довольно сухое письмо, где высказала, что, будучи так несчастлива в замужестве, я теперь отдохну с моей матушкой, которая всегда боялась, что муж приедет и будет жить со мною. После этого
Ф. К. начал приближаться к своей цели: уговаривать меня — ввиду его болезненного состояния — быть ему другом, помощницей, сестрой. Я всегда, по примеру незабвенного отца, имела желание быть полезной ближним и видела, что, сделавшись женой Ф. Кондр., у меня будет широкое поле деятельности… И все почитаемые мною люди: о. архимандрит, Варвара Александровна, все Кня-жевичи советовали не отказывать Ф. К.
Но пора сказать правду: у меня была старинная зазнобушка— Н. В. Беклемишев. Я уже упоминала выше, что он всегда любил меня и никогда не оскорбил признанием в любви. Тут я начала раздумывать: за что же я предпочту Савина Беклемишеву. А если и теперь, несмотря на нашу долгую разлуку, он все еще меня любит! Если подумаешь, что меня прельщает богатство Савина, которого я ни прежде, ни после замужества не знала, чему доказательство мой процесс с его племянником. Тут я решила добиться истины. Поехала в Москву, была в театре и просила позвать ко мне Ермолова (отца известной артистки). Н. А. Ермолов был неважный человек в театральном мире, но его очень любил Беклемишев. Я спросила Ермолова, имеет ли он какое сношение с Н. В. и знает ли последний, что я овдовела. «Знает, — отвечал Н. А., — и в последний раз, когда я видел его, он так был болен, что сказал: «Я скоро умру». И действительно, скончался за границей. На его памятнике в Москве, в Новодевичьем монастыре, написано: «Н. В. Беклемишев родился 1818 г. апреля 5. Скончался 1866 г. мая 28 дня». Когда я была уже замужем за Ф. К. Савиным, приезжала какая-то женщина помолиться Пр<еподобному> Нилу и посмотреть на меня, как она мне сама сказала. Встретила я ее у м. игум. Агнии, и, узнав, что она жила у Н. В., я пригласила ее к себе и много обо всем расспрашивала. Она очень откровенно мне сказала, что Н. В. часто говорил ей, как он меня любит, и ее приблизил к себе (как экономку) за то, что она имела сходство со мною. И это правда: такое же белое, полное лицо, некоторые черты, светлые глаза и волосы, только рост и фигура совсем не похожи.
Я давно слышала, что у Н. В. есть аль->ом, наполненный только моим изображением: и фотографически, и акварелью, и просто карандашом. Я спросила, где этот альбом? Она ответила, что наследники взяли его; а осталось много бумаг. Я просила переслать их мне; она с удовольствием исполнила мое желание, и теперь у меня много стихов и прозы Ник. Вас. и П. С. Мочалова, весьма интересных. Может быть, мой сердечный порыв и как бы желание вызвать к себе Н. В. покажется предосудительным, но для оправдания я помешу здесь письмо его от 23 марта 1852 г.: «Как благодарить Вас, добрый друг мой (да простится и да будет дозволено мне так называть Вас), за милое и вполне дружеское письмо Ваше. По крайней мере десять раз я перечел его, и каждый раз воспоминание развивало мой свиток, и я видел ряд длинных, давно прошедших вечеров, проведенных мною в трехоконном домике на бульваре Рождественском. P. S. Кстати, Вы уехали из Москвы в четверг, в пятницу я случайно проехал мимо этого домика, и мне грустно было на него смотреть — три окна на улицу глядят холодно: они пусты, дом серенький, точно в трауре — запала проторенная мною Дорожка к нему. Намекнув на мои седины, Вы дали право мне на откровенность: да… я любил Вас… В воскресенье в 8 часов вечера я благополучно прибыл в свою деревню и залег в ней, как медведь в берлоге. Что же я? — спросите Вы меня, — и вот ответ. Жизнь моя разделена на две половины; одна из них светлая и радостная, точно роскошная долина Италии, вся осыпанная золотыми лучами сол^ нца и цветами, в ней везде жизнь, говор, движение, в ней наслаждение и счастие. Другая половина бесцветная однообразная степь Сибири, вся занесенная снегом, — тут везде грусть, скука, омертвение! Первая — жизнь мечты, в которой я царь, где все мне повинуется, жизнь духа, которая существует только в мыслях; другая жизнь вещественная, вседневная, обыденная, меркантильная, в которой я раб, — жизнь тела! Да, друг мой, да! Я живу мечтами, часто несбыточными, но зато прекрасными! И когда, наскучив пошлой прозой вещественной жизни, я убегаю из нее на минуту в мир фантазии, я горд и радостен, я с презрением готов сказать людям: «a vous la terre, a moi le ciel» [48] . Да и сказать правду, чем бы были мы без мечты, куском ростбифа, каким-то существом немного поблагороднее устрицы. Что за жизнь! Страшно подумать о такой жизни. Вот плод первой половины моей жизни.
48
Вам земля, мне небо (фр.).