Автобиография
Шрифт:
Пошла в дом Орлова, где также больные, которых я навещаю, и там аптека; зашла к первым и потом взяла в аптеке рецинного масла, дала моему больному, велела на голову класть компрессы из воды с уксусом и поставить горчичники. В пять часов послала отыскать греческого священника, и они оба сподобились принятия Св. Тайн Христовых. Ходила к нему сию минуту; он очень страдает, совсем похолодел, кажется, не доживет до утра… но я спокойна: главное сделано!
Весь день приготовляла корпию и вырезала компрессы. Завтра утром думаю пойти на перевязку в Дворянское собрание; там несколько сот больных. Я хоть своих прежних перевяжу.
Протай,
6-го июля. Утром пришла в свой дом, и бедного грека уже не было. Мне отдали оставшиеся после него деньги, девяносто три коп. серебром; я послала купить свечу в пятьдесят коп. и попросить к пяти часам священника на панихиду. Пришел доктор, отдал приказания, которые я исполнила. Оттуда отправилась в Дворянское собрание, взяла корпии, бинтов, компрессов и пять белых хлебов и сахару, раздала моим, сама перевязала некоторым раны. Увидала монаха, который пришел с дарами; молилась и держала больного во время приобщения. Потом другому прочли отходную, и после он читал молитвы: Кресту, Божией Матери и Ангелу-хранителю.
В двенадцатом часу возвратилась и, занимаясь разными работами, не выходила до пяти, и, когда пришла в больницу, тотчас пришел священник и по моей записке поминал между солдатушками и моего незабвенного батюшку. И туг я вспомнила, как он всегда шутя говорил, что служил с Суворовым в Двенадцатом году. По окончании священных обязанностей пошла посмотреть на французов. Я у них не была дня два; они очень обрадовались и, по обыкновению, надавали мне поручении. При мне была у них М. А. Рудзевич; она им много помогает, и мы пошли с ней осматривать другой дом, в который завтра перевозят французов, а этот будут красить, как и многие другие, из которых вывезли больных в Дворянское собрание.
Вечером опять ходила на минуту к французам, носила одному капли опиума, чтоб он мог спать. Выходя оттуда, встретилась с главным доктором, и он, говоря о моем отъезде, выражал душевное сожаление и сказал, что он видит и знает, как много я приношу пользы. А я, положа руку на сердце, скажу тебе, что не горжусь этим и даже не очень сознаю, а Действительно за любовь ко мне добрых солдат и за их чистую привязанность душевно благодарю Господа. Чего я желала, то, могу сказать, исполнилось! Ты не думай, что доктор знал, кто я. Вообрази, до сей минуты не знал! И когда он начал уговаривать меня остаться, я должна была объяснить, почему не могу. К тому же в это время подошел мой настоящий доктор Доброхотов, москвич, который меня знает, и завязался разговор артистический, слава Богу, не надолго. Я была уже подле дома и пожелала им покойной ночи, чего и тебе желаю. Да сохранит вас Господь и все святые!
8-го июля. Вчерашний день пропустила, потому что ночевала на даче. Утром исполнила обычное. За мной приехала сама Мария Ивановна; она приехала в город навестить больную. Мы заехали в Палату за Владиславом Максимовичем, и, по обыкновению, я провела прекрасно день с этими добрейшими, благороднейшими людьми. Он же вручил мне два письма: твое, от 26-го июня, и Николая Ивановича Греча от 19-го. Я была поймана на деле, а со мной вместе и ты попался. Читая твое письмо, я не могла не смеяться; они увидели и убедительно просили прочесть им вслух; я, по твоему желанию, и отговаривалась, но принуждена
30-го июня. (Отрывок из письма.)
…Ты помнишь, Пашенька, обычай наш родной С цветами праздновать день Троицы Святой? Так в нынешнем году пятнадцатого мая, Я за вечернею, священнику внимая И видя Божий храм в березках и в цветах,
А русский наш народ молящийся в слезах
(С воскресшей верою — природы воскресенье),
Как бы предчувствовал отечества спасенье,
Как будто вновь здесь был Владычицы покров:
Все нам пророчило защиту от врагов.
Во мне же от вздора тут усилилась надежда:
На хоры к нам зашел католик и невежда
С бородкою француз… какой-нибудь Дерош…
Как твой Мардарьевич, курнос и нехорош!
А между тем глупец как будто с сожаленьем
Глядел, дивясь слезам, коленопреклоненьям
Народа русского… невежда и гордец!
Он знал ли, что воззрит на кротких лишь Творец?
Тут рядом с ним стоял старик и русский барин,
Быть может древний князь, потомственный татарин…
От старости или от западных начал,
Он только лишь одно колено преклонял;
Но видя, что болван француз стоит из чванства,
И барин мой вставал, по вольности дворянства…
А я, участвуя в молитвах церкви всей,
Их в мыслях осудил, как новый фарисей!
Но в миг опомнясь, рек, как мытарь: «Боже, Боже!
Будь милостив ко мне Ты, грешному!» И что же?
Господь простил меня, за ревность наградил:
Я, не смотря на них, с народом слезы лил!..
Ты спросишь: но к чему мне это приключенье?
Вот я и изложу ученье в заключенье.
Народ, воспитанный в смиренье средь молитв,
Бог сильным выведет из самых тяжких битв;
Народ же, что умом и волею гордится,
Перед смиренными унизится, смирится;
А современная война и всех людей
Отучит, отвлечет от западных идей.
Настанет общий мир; мы прошлое забудем,