Автобиография
Шрифт:
Половина одиннадцатого. Пробыла у них до восьмого часа, оттуда прямо в больницу, и там уже нашла доктора. Пока он делал перевязки, я ходила домой, чтобы переодеться и взять чаю и сахару для больных. В воскресенье я даю чай по два раза. Пришедши в губернское правление, просила доктора прежде идти к больным русским. У нас внизу пять ампутированных, и мы их также должны перевязывать. Окончив все довольно рано, я просила доктора зайти к Ерошевской. Хотя я слышала, что ей гораздо лучше, но она просила навестить ее, тем более что я узнала, что у нее маленький сын в горячке. Она, благодаря Бога, поправляется, и маленькому, по приказанию доктора, я дала свои пиявки, из своей больницы лекарство и ей также хинные порошки.
Сегодня утром проспала, потому что ночью мешал спать маленький сын хозяйки: он опасно болен. Одевшись, успела только зайти в мою больницу и услышала благовест. Пошла в собор к обедне. Уже оттуда заходила в губернское правление
27-го июня. Нынешний день не богат рассказами. Утром долго ждала доктора в моей больнице и в это время вырезала восемь мальтийских крестов. Так называются компрессы, которые кладут безруким и безногим. Я обыкновенно в свою больницу приготовляю по одному, но моих раненых (по распоряжению генерала, чтобы все раненые были вместе, а больные особо) перевели в другой дом, и они, мои голубчики, узнав вчера вечером эту новость, не спали от тоски. Меня это очень тронуло, и я благодарю Бога за их признательность ко мне. Вот награда, которой только я желала! Итак, чтобы утешить моего безрукого, я заготовила ему все нужное для перевязки. Дала им табачку и сама вечером навестила их. Они были очень рады меня видеть.
Доктор пришел в десять часов, и, когда мы отправились в губернское правление, было так жарко, что трудно переносить. Когда он начал перевязывать эти ужасные раны у французов, я попросила позволения уйти, тем более что у меня была работа. Доктор просил сделать три подушки для пролежней и несколько бинтов. Также надо было сварить рисовой воды. Дома, на свободе, я все это исполнила и вечером в пять часов отнесла. Так как вечерних перевязок было только семь, то мы все окончили в восьмом часу. Оттуда прошли к Ерошевской взглянуть на сына и дочь, девушку лет семнадцати, у которой, кажется, чахотка. Сегодня он все расспрашивал и осматривал. Сказал, что это еще не опасно. Дай Бог, чтобы и дочери помог, как матери!
От них мы прошли в ботанический сад. Это так только называется; там ровно ничего нет — одни деревья и одна аллея. Но все-таки очень хороший воздух; это на берегу жаркого Салгира. В девять часов возвратились. Самовар уже ожидал меня. Напившись чаю, говорила не знаю по-каковски, потому что ни хозяин, ни Миша Шуберт не знают совсем по-французски, а доктор говорит по-русски в таком роде: например, он спрашивает больного: «Ты кусал?» Тот посмотрит на меня, и я спрошу: «Что ты ел сегодня?» Или, поднимая руку, говорит: «Держи ногу!» — а у него болит рука. Наш солдат привык слепо повиноваться: он берет ногу и поднимает ее. Подобные разговоры и у нас бывают. В десять часов разошлись, и теперь пора спать. Христос с тобою, мой голубчик! Вижу, что мой дневник становится не интересен и сама скучаю, что мало приношу пользы моим братьям русским.
28-го июня. Сегодня утром, по приходе в губернское правление, узнала неприятную новость: мой доктор назначен в транспорт сопровождать до Николаева триста пятьдесят человек больных. Мне это очень жаль! Прекрасный доктор и добрый человек! Лечил много больных бедных и мне давал случай быть полезной… До такой степени хочу спать, что не вижу, что и как пишу. Из губернского пошла со старушкой сердобольной в дом Орлова; там тоже больные и нет сестры За неимением своих, я и этих думаю навешать.
После обеда пришел доктор проститься со мной и с хозяевами. Я ему подарила костяную закладку в книгу, и он мне маленькую записную книжку. Я так к нему привыкла в эти пять недель и никого там не знаю. Так и раздумываю, что-то будет с моим настоящим и будущим числом боль-ньк? Так же ли аккуратно, по-немецки, будут их пользовать. В шесть часов была в больницах. Больные, русские и французы, также огорчены. Оттуда пошла я ко всенощной. Иннокентий был в алтаре. Он сегодня приехал и завтра будет служить в старом маленьком соборе; там придел Петра и Павла. Возвратясь домой, принялась за чай, и опять пришел доктор к хозяйке за обещанной книгой. При сей верной оказии я попросила его в последний раз пойти к бедной Брошевской и дать наставление насчет маленького. Они, бедные, заплакали, узнав, что их благодетель оставляет их и уезжает. Он довел меня до дому, и мы простились.
Хочется завтра послушать нашего красноречивого проповедника, но не знаю, как удастся. Жара такая, что трудно в комнате дышать… Однако Христос с тобою!
29-го июня. Милосердный Господь все делает к лучшему! Утром ходила в больницу, чтобы познакомиться с доктором: это почтенный человек, какой-то Малинин. Мы рекомендовались друг другу, и он мне объявил, что завтра все мои больные едут в транспорт, исключая одного, уже здорового, который дня через три пойдет на позицию. Итак, у меня теперь вместо больных три помощника и шестнадцать человек прислуги! Но я на это время, не оставляя совершенно губернского правления, начну ходить в другой дом. Возвратясь домой, я стала собираться к обедне, и хотя имела большое желание видеть службу Иннокентия, который должен был служить у Петра и Павла,
Что за странность, что после облачения часов не читали, а перед самым началом обедни пропели великопостную молитву: «Чертог твой вижду, Спасе мой, украшенным!» Я никогда не слыхала этого. По окончании он говорил проповедь о том, что нашим общим оружием должна быть молитва, и тогда победа несомненна. Я не могла хорошо слышать, была далеко, а он говорит всегда очень тихо.
Видела в церкви М. И. и В. М. Княжевич. штра они просили меня обедать, и я с удовольствием согласилась. Благодаря Бога, больных нет, и мне нужно подышать воздухом. Мария Александровна Рудзевич, узнав в церкви, что я не имею больных, сказала при Распоповой: «У вас очень легкая рука; вы должны взять еще дом». Я отвечала, что сделаю это с удовольствием.
Вскоре после обеда ко мне пришел священник, который ходил в мою больницу. Я имела поручение от Владислава Максимовича переговорить с ним. О чем? Скажу лично, если приведет Господь. (Владислав Максимович поручил мне спросить священника, выданы ли им деньги, препровожденные к протоиерею для раздачи священникам, посещающим больницы? Но, сколько помнится, тут вышло какое-то недоразумение, которое по просьбе священника я и передала Владимиру Максимовичу. И многого здесь не пишу, что вижу и слышу, потому что это касается не меня, а общего интереса… писать это не должно.
Когда я в начале дневника описывала все, что видела, слышала и сама делала, тогда брат написал, что мои письма всех интересуют и что Ан. Ал. Краевский, услыхав о них, приезжал просить в печать. Конечно, в этом было отказано. А между прочим, прочитывая, по обыкновению, Вл. Мак. письма брата, я получила замечание, чтобы не писать слишком много о беспорядках, иначе мои письма не будут доходить до родных и друзей и тем лишат их возможности знать, жива ли я и здорова. К тому же и я вспомнила, что один знакомый, служащий в почтамте, еще до отъезда моего в Крым говорил, что назначен в тайное отделение почтамта, где все письма прочитывают. Это и заставило меня замолчать о всех воровствах, видимо совершающихся у меня перед глазами. Как бедных солдатиков обвешивают, обмеривают… как они свой ужасный суп едят из оловянных чашек и без ложек, стало быть, пьют его через край… Это я видела не в моей больнице, помилуй Господь, я не потерпела бы этого! Однажды (когда у меня нарочно разломали печку, чтобы избавиться от моих взысканий) прислали тухлый вонючий суп моим страдальцам, так что, несмотря на их неприхотливость, ни один и попробовать не мог. Я тотчас взяла миску и поехала отыскивать ген. Остроградского, чтобы пожаловаться ему! А солдатиков напоила чаем с хлебом Не знаю, имела ли моя жалоба какие последствия. Тут было всякому до себя, кто не любил Бога.) Батюшка напился у меня чаю, разговорился со мною, и к разговору пришлось прочесть твои стихи:
МАЯ 20-го
В истории Священной Маккавеи, Три отрока, лик мучеников, нас Особенно при чтенье Четьи-Минеи В сомнение приводят каждый раз, И как Фома, не видя, был без веры, А требовал чтоб язвы показать… Так воинов страдания без меры Бог в наши дни дает нам осязать. Мы многому теперь не видя верим, Уж роскоши бежим и суеты, И падая пред Ним, не лицемерим, Твердя с Фомой: Господь и Бог наш Ты!
О Крым! О Крым! когда в воображенье Представится с больными госпиталь: Жалеем мы всех павших на сраженье, Но раненых, увечных вдвое жаль! Без рук, без ног герои инвалиды. Вот льется вновь там мучеников кровь!.. Вы во Христа — на берегах Тавриды Крестилися и облеклися вновь. Молитесь же за нас, за братии грешных, Чтоб нам Господь, спасая от грехов, Дал победить врагов не столько внешних, Как внутренних, опаснейших врагов: Ложь, гордый дух, в судах неправосудность, Предательство, продажность, клевету, Дух праздности, тщеславье, безрассудность, И роскоши и моды суету!.. Чтоб, следуя святых отцов примеру, Царь, раб, и вождь, и воин рек к Нему: «Умножь, умножь, Господь, мою Ты веру Иль помоги неверью моему!» Услышит Бог смиренные молитвы, Лишь с верой даст победу на войне; И выйдем мы из настоящей битвы Очищены, как золото в огне. Мужчины! все на берега Тавриды! За веру пасть нам всем пришла пора! Пусть женщины здесь служат панихиды В церквах и в домике Великого Петра! Мы многому теперь не видя верим; От роскоши бежим, от суеты И, падая пред Ним, не лицемерим, Твердя с Фомой: «Господь и Бог наш Ты!..»